Свои, родные, наши!

В таком платье только ловить «клиента»: кто первый возьмет тебе выпивку, с тем и пойдет! Что за потаскуху она из себя строит?!

…А в голове у Киры и в самом деле звучало неумолчно: «Потаскуха… потаскуха…»

Самое страшное, думала Кира смятенно, что Евгения Львовна права. Нет, не в том, что оскорбила ее гнусным словом, а в том, что Егор достоин лучшего! Семьи… детей… А Кира сама убила своего ребенка – и теперь, только теперь наказание за этот грех настигло ее.

И нести этот крест будет она сама. Одна.

И никто не узнает, как проклинала себя Кира за то, что сделала. Ну да, это был плод насилия, но именно она выносила бы его, вырастила, сделала бы человеком – другим человеком, не таким, как Эндрю! Это маленькое существо принадлежало бы только ей и любило, любило бы просто потому, что она – его мать, что в ее руках тепло, уютно, безопасно и надежно. Да просто любило бы…

А теперь… никогда больше ничего не будет. Детей больше не будет! Она не достойна ничьей любви. Любви Егора – тоже.

Она помогла Егору вернуться к жизни, а теперь должна уйти. Дать ему свободу. Но куда уйти? В монастыре второй раз не спрячешься. Да и Егор не допустит этого, будет требовать вернуться. Значит, надо сделать так, чтобы ему не захотелось ее возвращения! Надо показать себя такой, какой назвала ее Евгения Львовна!

Именно поэтому Кира сейчас и стояла у бара, одетая так, как никогда в жизни не оделась бы, полностью доверившаяся Катиному вкусу, презирающая себя за этот ворох нелепых кудрей, за накрашенные глаза, за слишком короткое, в обтяжку, платье, за серьги до плеч и тяжелые браслеты, за неудобные, чрезмерно высокие каблуки усыпанных стразами туфель, за коньяк, который она пила из большого граненого хрустального стакана с откровенным отвращением, но пила, радостно чувствуя, как туманится голова и утихает боль.

Подошла Катерина, явно обеспокоенная тем, как быстро напивается сестра, велела бармену больше ей не наливать. В общем-то, Кире больше не хотелось пить, а что еще тут делать? Надо же как-то провести время, чтобы вернуться домой попозже, чтобы Егор…

У нее перехватило дыхание.

И вдруг она услышала незнакомый мужской голос:

– А у вас есть разрешение?

– Какое? – неприветливо буркнула Кира.

– Иметь такие красивые глаза.

В любой другой момент Кира только плечами пожала бы в ответ на такую пошлятину – и ушла бы своей дорогой. Однако сегодня она заметила, как жадно смотрит на нее этот высокий, модно, а главное – дорого, вызывающе дорого одетый мужчина. Правда, волосы его изрядно поредели, но, строго говоря, его еще вполне можно было назвать и молодым, и привлекательным. А главное, в нем была непоколебимая уверенность в себе, в том, что каждое его слово – подарок для девушки, с которой он соизволил заговорить.