Назову своей

 – Спать с героической тобой?

– Блуд – грех! – припечатала Шура, тут же рванула в спальню.

Игнат, не разуваясь, отправился за ней.

– Грех, Шура, быть готовой раздвинуть ноги перед мужиком, от которого воротит, только потому, что ему пришло в голову жениться на тебе, а другому уроду – отдать тебя этому мужику, как мешок прошлогоднего картофеля. Грех – не думать о своих желаниях. А всё, что по обоюдному желанию или не желанию – не грех.

– Желаниях? – Шура уставилась на Игната, распахнув глаза. – Каких ещё желаниях?

– Любых, – развёл руками Игнат. – Неужели ты ничего не хочешь? Совсем ничего? Попробовать свежевыловленного краба-стригуна, скупить половину Озона этих твоих бусинок для ободков, сумочку, босоножки, книжку, выучить итальянский, смотаться на выходные в Норвегию? Секса, наконец! Не со мной, бес со мной… – Игнат увидел, как Шура мельком перекрестилась двуперстием, в ужасе глянув на него. – С любым другим, просто так, потому что ты – молодая, сформировавшееся девушка, и желание близости – естественное желание. Неужели ничего не хотелось? Никогда?

– Хочу стать хорошей женой, – буркнула Шура, кажется, не веря самой себе.

Хорошие жены вслед мужьям вазы не бросают. Хорошие жены сидят дома, занимаются домашним хозяйством, рожают детей, а не высказывают претензии о запахе чужих духов от собственного мужа.

– Ты хорошая жена, – вздохнул Игнат и продолжил: – И я не изменял тебе. Хотел. Вовремя остановился.

– Почему?

– Почему хотел или почему остановился?

– Остановился.

– Блуд – грех, – усмехнулся Игнат. – Однажды мне сказали, что тот, кому изменил супруг, не спасётся наравне с изменщиком. Хочу, чтобы ты спаслась, Шура.

Игнат помолчал с секунду, сделал несколько шагов к замершей истуканом жене, осторожно обхватил ладонями лицо и поцеловал в лоб.

Через десять минут он сидел на заднем сиденье служебного авто, отгоняя мысли о сегодняшнем утре и вчерашней ночи. То, что он сказал Шуре – чистая правда. Глупая, идиотская, от которой хотелось ржать в голос над самим собой, но всё равно правда.

Остановил себя ночью Игнат в такси, уже рухнув в умелые ласки Ритки, как в омут. Жаркие, крышесносные поцелуи, жаждущие, жадные движения языка, губ, рук. Тела, которое не просто хотело, требовало своё, как изголодавшийся хищник, почуявший запах плоти."

"Вдруг всплыл перед глазами прошедшей месяц: склонённая над рукоделием русая голова личного ежа, почти отважного, просто пока не разобравшегося в обстановке. Зелёные глаза с мистической поволокой. Тонкая фигурка, закутанная в простыню по самый нос, и то, как укрывал одеялом эту фигурку – замёрзла. Неприкрытая радость, когда он приходит домой.