Назову своей

Помимо страха появилось понимание, что блуд – действительно грех. Чем ещё назвать то отвратное, пугающее, противное, жуткое, вызывающее тошноту, что чувствовала Шура?!

С огромным трудом она вывернулась, пища как мышонок:

– Нет, нет, нет!

Сергей спешно встал, одернул рубашку, тяжело задышал, посмотрел исподлобья.

– Нет? – повторил он.

– Нет.

– Чего тогда звала?

– Я… – Что ответишь? – Иди домой, Сергей. Пожалуйста…

Тот ушёл, злобно зыркнув. Шура пила воду, клацая зубами о край чашки, никак не могла прийти в себя. Руки тряслись как в лихорадке, дышать стало больно, хотелось выть от накатывающего отчаяния. Что она натворила? Что?!

На пороге появился отец, посмотрел на Шуру, сжал челюсти так, что стало страшно – зубы раскрошит.

– Есть грех на тебе? – рявкнул он. – Блудила? Блудила, спрашиваю?!

– Есть… – затряслась Шура. – Б-б-б-л-луди-и-ила…

Достаточно одного взгляда на помятую постель, чтобы понять, где именно грешила. В родительском доме, под образами. Ей не жить… Не жить!

Александр Ермолин отличался жёстким нравом, слова доброго за всю жизнь не сказал ни односельчанам, ни жене, ни детям, благо наказывал редко, всегда за дело, особенно, когда его ослушивались."

"Шуре реже всех доставалось, всё-таки младшая, отцовская любимица, названная в честь него. За всю жизнь пару раз всего отшлёпал, чаще в подпол закидывал, как щенка, наказывая, чтобы молилась, просила у Господа спасения. Она молилась, усердно, искренне, от всей души. Разве можно сравнивать детское непослушание с тем, что произошло сегодня. В отцовском доме!

Боли Шура не чувствовала, скорей всего, отец отчаянно не бил, контролировал силу, иначе убил бы, настолько зол был. Когда Шура влетела в холодный подпол единственное, что ощутила – облегчение. Боль на голове – в подвал тащил за косу, – и жар на пятой точке, на хлёсткие удары отец не поскупился.

Не прошло и часа – она всё это время не вставала с коленей, – как Шура услышала голос Фёдора Калугина. Напряглась, обратилась в слух, обомлела. Выходит, про неё с Лёшкой говорят? Видели их у реки в тот вечер, когда женские стоны на всю округу раздавались? Что это она кричала, стонала? Она с… Лёшкой Калугиным? Разве может двадцатилетний Лёшка заставить её так стонать, если двадцативосьмилетний Дружинин только перепугать сумел? Да и какой насильник из Лёшки-то, с его детскими планами уехать в Москву?

Не успела Шура переварить информацию, что опозорена Лёшей, как обрушилась следующая новость. Зачем Игнату Степановичу её в жёны брать? Она не Люба Барханова, «умасливать» не умеет.