Сводные

— Всем мы в восемнадцать только и делали, что учились, по мнению родителей.

Платон переводит тяжелый взгляд с мамы на Юлю и обратно. А я от яркого воспоминания, как Юля стояла на коленях, снова кашляю. В тот же миг под столом мне тут же прилетает от Юли — она лягает меня, хотя у самой щеки так и горят.

Мама продолжает говорить о новых поступлениях в магазины и что надо успеть, пока они еще открыты и о высокой моде, которая переживает кризис из-за пандемии. Платон возвращается к еде.

А Юля в этот момент поднимается из-за стола, кидает возле нетронутой тарелки салфетку и говорит:

— Спасибо, я наелась.

Я хочу кинуться следом, не дать ей запереться в своей спальне, но я не могу сделать ничего из этого. Не сейчас. С другой стороны, может, стоит перестать ее уговаривать и соблазнять. Она достойна того, чтобы не молчать о своем парне. Достойна того, чтобы он у нее вообще был, нормальный, а не сводный брат. Ведь это важно для девушек.

Это мне не привыкать молчать обо всем, что происходит в моей жизни. Но не Юле. У нее с отцом раньше были невероятно доверительные отношения, но я теперь стою между ними.

Вижу, как Платон откладывает вилку в сторону. Как хмурится, когда Юля громко хлопает дверью спальни. Ему невдомек, что происходит. И это только начало. Если мы зайдем дальше, если я стану ее первым, пропасть между отцом и дочерью только увеличится.

Но разве это мои проблемы? Разве не закономерно то, что происходит между взрослеющей дочерью и отцом? Просто я предпочел бы не видеть этого. И я бы не увидел, если бы мы жили отдельно, а не как сейчас, одной семьей, в которой мы с Юлей должны скрываться, как преступники.

— Я поговорю с ней, — произносит мама, но Платон кладет ладонь ей на руку.

— Нет.

Несказанное «Она — моя дочь» повисает в воздухе. Прямо слышу, как мамина хрупкая иллюзия о счастливой семье разбивается на тысячу осколков. Платон все еще не принадлежит ей целиком и полностью, как бы она ни старалась. У него есть дочь. Только его. Радует, что хоть иногда он все еще помнит об этом.

Когда мы остаемся одни, мама наконец-то позволяет себе закатить глаза и тяжело вздохнуть.

— Я так надеялась, что с девочкой будет проще. Ну вот что ей надо, Кость? Деньги есть, фигура есть, отец только рад дать ей все, что нужно. Так ей же ничего не интересно, кроме балета. Хоть бы уже театры эти быстрее закрыли… Этот балет же скука смертная, а у нее под новый год по выступлению в неделю… Налей мне еще кофе, Кость.

— Кофемашина там, мама.

Со скрипом отодвигаю стул и иду в свою спальню.

Глава 25

Разговор с отцом ничего не изменил. Поверить не могу в это.

Утираю со щек слезы, которые так и льются от бессилия, ярости и обиды. Как будто мне пообещали игрушку, а потом наказали ни за что, а я ничего не могу изменить.

Конечно, после завтрака они уехали.