Сводные

В такие моменты, как этот, я почему-то немею, замираю, руки и ноги становятся такими тяжелыми, как никогда не были. Все слова кипят в голове, но язык, рот, голосовые связки и даже легкие — ничего мне не подчиняется.

Моя боль только обжигает изнутри, как глоток чистого уксуса. Нет, нет, нет, это не он, не он, папа! Неужели ты не видишь, какой он?

— Я сказал, выйди, Юля!"

"Он редко поднимет на меня голос. Так редко, что теперь ноги сами несут меня вон, а сердце колотится в груди от ужаса. Я бегу вон из этой комнаты, где на паркете остались пара густых багряных капель, потому что мне действительно становится страшно.

Выбил зуб.

Передний. Одним уверенным движением.

Должно быть, это больно.

Но поразительно, когда я захожу на кухню, где Оксана выложила, наверное, все виды заморозок, какие у нас только были в холодильнике, перед Розенбергом, как будто есть разница, чем охлаждать разбитую губу — замороженной кукурузой или куском говядины, — то начинаю смеяться.

Истерично, захлебываясь и до слез.

А стоит услышать, как шепелявит Розенберг в ответ на заботу Оксаны, как моя истерика идет на новый виток.

Оксана и Яков смолкают, и только ждут, пока меня отпустит.

И следом меня с размаху бьет осознание, что все, что я сейчас скажу в защиту Кая, не сработает. Надежда была. Но стоит увидеть перед собой Оксану, вспомнить застолье, тот несчастный «Оливье», и я пониманию — не с Оксаной.

Она, по умолчанию, встанет на сторону обиженного Розенберга.

Даже если я скажу, что Кай защищал мою честь. Она только отмахнется, что самое последнее дело махать кулаками и надо было сдержаться. Но что ожидать от такого сына, как он?

— Я пойду, — шепелявит, прижимая ко рту пластиковый пакет. — Шпашибо.

— Юль, проводи его, пожалуйста. Яков, тебе вызвать такси? Как ты доберешься?

Розенберг молча показывает экран телефона. Я понимаю его без слов.

— У Якова есть водитель. Он сейчас будет.

— О, слава богу! — восхищается Оксана, бросая на меня многозначительный взгляд.

От того, что означает этот взгляд, в желудке снова плещется кислота. Присмотрись к нему, такой завидный жених.

Яков молча одевается, на мгновение убирая от лица пакет. Потом мы оба выходим к лифту.

— Лея жнает?

Качаю головой.

Где-то выше и ниже хлопают дверьми, люди смеются и кричат за стенами квартир: «С новым годом!!», а мы стоим в пустом подъезде. Два человека, которые знакомы лет десять, но оказалось, что все равно недостаточно хорошо знают друг друга.

— Яков, просто.. прими это. Мы не будем вместе. Никогда. И постарайся оставить меня в покое.

Лифт прибывает и раскрывается, но Розенберг не двигается с места. Я стою в одном платье, и мне холодно. Кай уже бы это понял, но Якову и без меня хватает переживаний за сегодня.

— Жнаешь, почему моя шештра жовет тебя Лю? — шепелявит Розенберг.