Сводные

Как будто что-то изменилось бы в моей нынешней жизни, если бы девятнадцать лет назад мой отец взялся за ум и сказал матери, что останется вместе с ней. И почему-то кажется, что обязательно изменилось бы.

Как минимум, она не срывала бы на мне злость и обиду за то, что я вообще родился.

Может, даже сильнее любила бы.

А может, я уже хочу невозможного.

Это все пустой город, ужин на одного, который я готовлю каждый вечер, потому что совершенно нечем заняться.

Каждый вечер мы переписываемся с Юлей из-под фэйкового аккаунта на фэйсбуке. Говорим о чем угодно, обсуждая все на свете. Каждый вечер привязывает меня к ней еще сильнее. Только ее голос скрашивает пустую квартиру, а улыбка светит так ярко, как солнце, которое уже не заглядывало в Питер недели четыре.

У Юли строгий режим. Тренировки выматывают ее, и она засыпает часам к одиннадцати. Держать ее дольше только потому, что мне кажется, что в целом мире я один, эгоистично. У нее есть планы, будущее, карьера и главное — в ней нуждаются и ею искренне гордятся другие люди.

Преподаватели, которые дают ей напоследок все и даже больше. Театры, которые сдержанно интересуются ее планами. Отец, который дал ей все это, несмотря на то, что не понимает балет.

И я, который ничего не может, кроме как отнять у нее невинность, а потом накормить пельменями.

Или в другом порядке?

Решающее воскресенье все ближе, и я начинаю гуглить рецепты, воссоздавая в памяти, как готовила тесто ее бабушка. Я был рядом, но какие-то моменты все равно упустил, пока, развесив уши, слушал историю балета про смертного принца и фею.

Мудака-принца в этой истории я понимаю лучше всего. Тоже пытался совсем не касаться Юли, но вот к чему это привело. В полночь с четверга на пятницу я замешиваю пробное тесто и мечтаю совсем не о пельменях.

В субботу я оббегаю половину магазинов в поисках подходящего мяса, потому что рынки закрыты карантином. Готовый фарш, разумеется, не беру.

Только притащив куски индейки и свинины, понимаю, что дело гиблое.

У меня нет мясорубки.

Но зато полно дури и свободного времени."

"За грохотом, с которым я рублю фарш, даже пропускаю первый звонок домофона. Расслышав второй, сердце взмывает к горлу. Вдруг это Юля приехала на день раньше, а у меня ничего не готово?

Нажимаю на домофон, и сердце тут же падает к моим ногам, притворяясь дохлой мышью.

На пороге стоит Платон.

— О, так ты дома, Кость?

А я стою, с поднятой трубкой, и глупо притворяться, что нет, вообще-то никого дома нет. Надо было не отвечать совсем. А теперь уже поздно.

— Да. Заходите… Тридцатая квартира.

Говорю и сам же стучу себя по лбу. Платон помнит, какая квартира.

Бросаюсь на кухню с горячим желанием убрать следы зарождения пельменей, но оглядывая разгром, понимаю, что быстро сделать это не удастся.