Хмель свободы

– Батько, скажу тебе честно, положение было безвыходне. Маруська не дасть сбрехать. Патронов мало. А этот генерал…

– Я з вами не про генерала говорю – про детей. Малолетни дети при чем?

– Так бой же! Сам знаешь, батько, лес рубають – щепкы…

– Дети – щепки? – оправдания Щуся вновь вывели Нестора из себя. – Ты командиром был в том бою. С тебя и весь спрос… Не, ты не человек, Федос. Ты садист!

Щусь не понял. Он оглянулся на повсюду расставленные стулья.

– Куда?

– Шо – «куда»?

– Та ты ж говоришь «садись».

Это окончательно добило Нестора. Он схватил со стола нагайку и несколько раз с силой перетянул приятеля по спине, по рукам, которыми тот прикрывал голову.

Щусь отскочил к двери.

– Пошел вон! Снимаю тебя с полка. Слышишь? Рядовым пойдешь… в самое пекло… Кровью умоешься за детей, зараза!

Последние слова Нестор выкрикивал уже не Щусю, а закрывшейся за ним двери.

Маруська тоже попятилась к выходу. Но Нестор отшвырнул нагайку в сторону:

– Чего смотришь? Женщин не бью. – Он присел к столу, вытер выступившую на губах пену. Спокойно сказал: – От боевых действий тебя отстраняю. Иди в хозяйственну роту. Прачок у нас нема… Начальник штаба тебя опредилит… Уйды с глаз!

И когда она тихо отступила, все еще ошеломленная приступом батькиного гнева, он почти фальцетом закричал ей вдогонку:

– И картошка, шо ты жарила – отрава! Картошку жарить не навчилась!.. Баба называеться!

Во дворе Щуся обступили махновцы, с любопытством ждали объяснений.

– Батько? – спросил Калашник, указывая на красные рубцы на лице.

– Ще чого! С генералом Тилло трошкы силой померялись. Он – меня, я – его. Маруська видела, она лучшее росскажет… А шоб батько на меня руку пиднял? Та никогда! Мы ж з им ще з детства кореша. Полаять себя я ему розрешаю. Для пиднятия авторитета!..

И тут во двор по ступенькам спустилась зареванная Маруська.

– Ты чего, Маруська?

– Та пошел он! Картошку, говорит, не умею жарить! Та я… меня вся Украина знает… Я губернаторов убивала! А он – «картошка». Индюк!

И махновцы, и проживающие в имении селяне с изумлением взирали на всхлипывающую от обиды Марусю Никифорову. Еще никто на Украине не видел плачущей атаманшу, которая никогда и никого в плен не брала.

– От боевых действий отстранил. В хозроту направил. Ничого, я ему, заразе, ще «нажарю картошки»!.. Такой бой выдержали! Целый полк розгромили! А он!.. За шо?

Рассудительный Лашкевич спокойно сказал:

– Не обижайся на батька, Маруся! Если наказав, то за дело! Мовчи! Вин не злопамятный! Скоро забуде!

Щусь и вытирающая слезы Маруська ушли со двора.

– Лютует батько! – провожая взглядом обиженную пару, сказал Каретников. – А мы ж його на Маруське женыть хотилы!

– Ага.