Хмель свободы

Пить не торопились, как бы подчеркивая печальную торжественность ритуала. Молчали.

Винцента что-то прошептала на ухо отцу. Сомневается!

Пан Данилевский тоже перевел взгляд на значкового варты. Затем потянулся к лежащим на столе очкам, надел их и вновь уставился на Махно.

Нестор коротко взглянул на своих спутников. Те его поняли.

Иван Казимирович продолжал внимательно всматриваться в Нестора. Выражение его лица постепенно менялось. И эта перемена решила все…"

"Нестор неприметно сунул руку в карман. То же самое сделали и его спутники.

– Да, Иван Казимирович, это я, Нестор Махно. Заглянул по-соседски… За упокой, говорите? – В звонкой тишине прозвучал голос Нестора.

И, выхватив пистолет, он выстрелил в двух гетманских офицеров, наиболее молодых и быстрых, но еще не сумевших ничего понять. Затем в немецкого лейтенанта. Но тот – раненный – откатился по полу и стал рвать из кобуры свой «люгер».

Загремели выстрелы, зазвенело стекло бокалов, посыпался на стол хрусталь богатых люстр…

Один из помещиков закрыл собой жену, а второй, напротив, спрятался за супругу.

Сквозь дым от выстрелов была видна широкая сутулая спина пана Данилевского. Он обнял дочку и заслонил ее собой от огня.

Левадный и Семёнов-Турский тоже начали стрелять. Левадный понимал, что противник имеет численный перевес, и они могут проиграть. Лакеи куда-то подевались – возможно, вот-вот вернутся с оружием в руках.

Марко извлек гранаты: одну бросил на стол, другую – в дальний угол. Несколько офицеров увидели это, попадали на пол. Дважды рвануло. Зазвенели оконные стекла.

В заполненную дымом залу ворвались несколько махновцев и тоже начали довольно бестолковую пальбу.

Наконец все стихло. Дым медленно улетучивался сквозь разбитые окна. Лишь где-то во дворе все еще раздавались отдаленные выстрелы: то хлопцы добивали тех, кто пытался сопротивляться.

Никто из гостей Данилевского не уцелел. Марко Левадный сидел на полу, придерживая пораненную осколком ногу.

Махно подошел к мертвому пану Данилевскому. Рядом с отцом лежала красавица Винцуся.

Став на колени, Махно перевернул ее тело, прислушался: не дышит ли?

Тоненькая струйка крови стекла по шее девушки. Должно быть, в последнем приступе удушья она рванула на себе тонкий шелк, и ее грудь оказалась почти открыта. Нестор поправил разорванное платье, прикрыл грудь, провел рукой по глазам, опуская веки. Лицо его было мрачно.

– И скажи, другий раз – и в ту ж саму ногу, – пожаловался Нестору Левадный.

– Какого черта ты гранату бросил? – зло спросил Махно. – Кто тебе велел гранаты кидать?

– Надо було, – оправдывался, кривясь от боли, Левадный. – Мене, бачишь, и самого гранатой ранило…

– Лучше б убило! – прошипел Нестор.

В зал вбежал Грузнов:

– Уходить надо, Нестор Иванович.