Свободные отношения

От нетерпения трясет, если я не получу его здесь и сейчас, то с ума сойду! Кое-как справляюсь с молнией, с ремнем и ныряю рукой внутрь его брюк, сжимая напряженный член, от чего у Мартынова рык из горла вырывается.

— Хочу тебя, — провожу рукой вверх-вниз, изнывая от нетерпения.

Он тоже не может больше сдерживаться, спускает одежду и усаживает меня сверху. Прижимает так, что не сдвинуться, не вздохнуть и толкает снизу. Быстро, отрывисто. И каждый толчок словно жалит внутренности, подталкивая к краю.

«Такой шлюхи еще поискать надо» — звучит в голове злой сарказм Неманова.

В чем-то он прав. За два дня, с двумя разными мужиками, в двух разных машинах. Разве это нормально? М-да, докатилась.

Едва переводя дыхание, слезаю с него и возвращаюсь на свое место. В тишине поправляем одежду, приводим себя в порядок, старательно отводя взгляды в стороны. Хоть он и старается это скрыть, но я вижу, как Мартынова крутит.

— Мне пора, я отвезу тебя домой, — произнес бесцветным голосом, заводя машину.

— Хорошо."

"Мы едем домой. Нас окутывает гробовая тишина. Илья никак не может переварить последние новости, вцепившись в руль, зло дергает рычаг передач, а я с каждым мигом все больше крепну в своем решении, и когда мы останавливаемся возле моего подъезда наконец произношу это в слух:

— Я буду с тобой пока все это не устаканится, пока не наладим все. Месяц, полгода, год. Столько времени — сколько нужно.

Мартынов как-то невесело усмехается:

— А потом?

— Потом уйду. Я хочу развод, — произношу горькое слово без сомнений.

— Не дам!

— Дашь, Илья. Никуда не денешься.

— С чего бы это? — спрашивает раздраженно.

— Я люблю тебя, — просто признаюсь, произношу те слова, которые всегда держала в себе не выпуская наружу, — не знаю, может, ты меня тоже.

Мартынов сразу как-то сникает, беспомощно трет лицо руками.

— Но такой любви мало. Наши отношения не свободные, а больные. Я хочу нормальную семью, построенную на верности, а не на взаимном праве на измену. Пусть это глупо, но я хочу задыхаться от боли, если меня предадут, а не пожимать равнодушно плечами, и идти дальше. Хочу помирать от стыда и раскаяния, если сама совершу ошибку, а не говорить «мне можно». Хочу быть единственной. Знаю, что идеальных людей нет, любой может оступиться, но нельзя из этого делать культ. Нельзя все сводить к всепрощению и всепринятию, потому что рано или поздно сорвешься в равнодушие, а когда тебе становится все равно — в этом нет никакой силы.

Перевожу дыхание, сглатывая колючий ком в горле.

— То, что мы с тобой сделали с нашей жизнью, было чудовищной ошибкой. И в глубине души ты это прекрасно знаешь.

— Не драматизируй, — произносит хрипло, севшим голосом.

— Никакой драмы, Мартынов.