Сварог

Но ничего не выйдет – ее спокойствие не от излишнего суперменства, а от полнейшего неумения бояться риска и смерти. Попытайтесь заставить бедуина из сердца африканских пустынь проникнуться опасностями, подстерегающими пловцов на быстрой реке с коварными омутами и голодными крокодилами…

Сварог уютнее утвердил ноги на столе, поправил на коленях виолон и принялся бренчать:

Над землей бушуют травы,облака плывут, кудрявы,и одно, вон то, что справа –это я.Это я…И нам не надо славы,ничего уже не надо,мне и тем, плывущим рядом,нам бы жить – и вся награда.Да нельзя…Мара уже прекрасно усвоила, что эта песня в его устах означает крайний предел дурного настроения и откровенной хандры.

– Ты еще «Пляску смерти» виртуозно изобрази, – фыркнула боевая подруга, золотая дикая кошка на синем фоне.

Сварог, как ни в чем не бывало, ухом не поведя, заиграл «Пляску смерти»:

Гроб на лафет! Он ушел в лихой поход.Гроб на лафет! Пушка медленно ползет…Гроб на лафет! Все мы ляжем тут костьми.Гроб на лафет! И барабан – греми…В него полетел его собственный бадагар, чувствительно угодивший по уху, но карательных мер он предпринять не успел. Раздался короткий вежливый стук в дверь, и вошел брат Тивадар, косая сажень, мужик могучий и совсем бы симпатичный, если бы не жуткий синий шрам во всю правую половину лица, больше всего напоминавший отпечаток когтистой трехпалой лапы. Сварог виновато убрал ноги со стола, второпях свалив блюдце со сливами, кинулся подбирать узорчатые осколки, от смущения громыхая на всю комнату.

Словно не заметив, великан-монах уселся за стол, налил себе полстакана розового вина, медленно выпил и кивнул:

– Все готово. Завтра, с рассветом… Не прогуляться ли нам в аллеях, граф Гэйр?

Сварог охотно вскочил, подхватил шляпу – привык уже, как и следует дворянину, выходить под открытое небо непременно с покрытой головой.

– А я? – вскочила Мара.

– Лауретта, есть разговоры, касающиеся лишь двоих…

Мара разочарованно уселась – поняла уже, что с братом Тивадаром не поспоришь.

Неизвестно, что за гости посещали замок раньше. Но сейчас он прямо-таки лучился самым неприкрытым и непринужденным весельем. Одна из дверей в конце коридора оказалась приоткрытой, оттуда доносились переливчатые переборы Леверлинова виолона, сделанного на особый заказ в одной из лучших мастерских, и голос Делии, певшей с откровенно хмельной задушевностью:"

"В тяжелой мантии торжественных обрядов,неумолимая, меня не встреть.На площади, под тысячами взглядов,хочу я умереть.Чтобы лился на волосы и в губыполуденный огонь.