Месть сурка

Ненависть в сплаве с дикой яростью затопили сознание Дункана. Его зрачки вытянулись, а уголки глаз увлажнились.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т!!! — горное эхо разнесло далеко по округе его отчаянный вопль.

Через мгновение на его месте стоял огромный пшеничный волк. Очень злой волк, похожий на потустороннее воплощение гнева. Он незамедлительно набросился на вампира, двигаясь быстрее прежнего, словно и не было ни замедляющего заклинания, ни подчиняющего.

От неожиданности кровосос опешил. Когда сотню лет используешь чары, ни разу не дающие осечку, а внезапно они перестают действовать — это, мягко говоря, поразительно.

Всего на доли секунды вампир впал в ступор, но этого хватило Дункану, чтобы преодолеть разделяющее их небольшое расстояние. Он целился в горло, но в последний момент кровосос попытался увернуться. В результате волк с грозным рыком сомкнул челюсти не на шее, а на левой руке, которой прикрылся его противник. С жутким хрустом рука отделилась от тела и полетела вниз с пирамиды. Волк ощутил противный вкус вампирской крови, которая жгла язык и пасть подобно уксусу.

Кровосос злобно ощерился и направил палочку в волчье брюхо. С палочки сорвалось невербальное заклинание парализации. Красный луч пролетел считанные миллиметры, не давая Дункану ни единого шанса увернуться. Обездвиженный, он рухнул на камни.

Вампир-волшебник на этом не остановился. Теперь он не слишком спешил, но и вальяжности в его движениях не было.

— Инкарцеро! — из его палочки вырвались верёвки, которые обвили Хоггарта, укутав его в подобие кокона бабочки. Даже если бы даже чары парализации развеялись — верёвок слишком много, чтобы из них мог освободиться даже оборотень.

Дункан отчаялся. Невербальный Ступефай, опознанный им по цвету луча заклинания, в нормальном исполнении должен был отправить его в бессознательное состояние. Но невербальные чары, как он знал, зачастую слабее, чем в вербальном применении. Поэтому он мог видеть, нюхать, слышать и осязать. Верёвки сильно сдавливали каждую мышцу — от их давления трещали кости. Боль такая — что терпеть почти невозможно. Если бы не паралич — он бы вопил во всё горло.

Сильнее была душевная боль. Он не мог оставить мысли о Кошкотуне. Из-за этого в нём с каждой секундой всё сильнее разгоралась ненависть к вампирам в целом и к отдельному их представителю в частности. Горькое пламя сжигало его душу, но он ничего не мог поделать. И его дух-спутник, обратись он к нему, тоже неспособен ни на что повлиять в данной ситуации. Бессилие терзало его сильней впившихся до крови верёвок. При мысли о погибшем коте его глаза увлажнились, и щёки прочертили горькие капли.

Кровосос достал карманное зеркало.

— Я нашел и поймал его, госпожа Блуди.