Сухарева башня

А то он жаловался, что у него никак руки не дойдут.

Опалин открыл рот. Работа в архиве, если речь не шла о поиске материалов для конкретного дела, в их среде означала ссылку, и он отлично это знал.

– Это распоряжение Филимонова, – упреждая его жалобы, объявил немец. – Ты еще здесь? В архив, живо!

– Я что, опять отстранен?

– Никто не отстранен. Считай, что это просто передышка.

– Похоже, его дело у нас заберет Лубянка.

– Похоже? – озадаченно переспросил Назаров.

– Ну, тут на самом деле сложный вопрос. Пока его действия были чистой уголовщиной, но поезд с золотом государства – совсем другой коленкор. Это с одной стороны. С другой – у нас нет прямых доказательств, понимаешь? Только косвенные. Ваня слышал подозрительный разговор, из этого разговора мы сделали свои выводы, проверили – Аничкин и Лыскович действительно устроились работать на железную дорогу. Плохо, что они учуяли, что запахло жареным, и смылись до того, как мы их взяли… Так что, учитывая обстоятельства, на Лубянке могут и сказать: товарищи, не надо нам спихивать банду, с которой вы разобраться не в состоянии, ловите их сами, а мы… Ваня! Ты почему еще не в архиве?

– Почему вы не отправите меня в Виндавку? – проворчал Опалин. – Я могу в засаде посидеть…

– Там и без тебя хватает народу.

– Ну Соньку могу постеречь в больнице.

– Опалин, тебе велено идти в архив. Приказ. Начальства! – с расстановкой проговорил Бруно, выкатив глаза. – Ты можешь понять, черт возьми, что приказы не обсуждают? Шагом марш!

Иван поглядел на него, сердито сопя, подумал, что бы сказать этакое, чтобы поставить немца на место, ничего не придумал и поплелся к выходу. Перспектива работать под руководством Вежиса его не радовала. Он знал Антона Францевича и плохо его понимал, вернее, не понимал вообще. Хотя тот числился сотрудником угрозыска и носил форму, он разительно отличался от большинства агентов. Во-первых, он знал чуть ли не все языки на свете. Во-вторых, он читал все газеты и имел свое мнение по любому затронутому в них поводу – будь то политика, шахматы, стихи или конструкция нового автомобиля. В-третьих, он был то что называется неисправимым оптимистом. Если светило солнце, он радовался солнцу; если шел дождь, он радовался, что после дождя обязательно будет ясно; а если бы на улице разом стряслись мор, потоп, землетрясение и мировая революция, он бы обрадовался, что благодаря им стал лучше ценить прелести мирной жизни. Его невозможно было выбить из колеи. Он был обаятелен, улыбчив и добросовестен в том, что касалось работы – но как-то так сложилось, что, хотя Вежис считался человеком открытым, он никогда никого к себе не приглашал и вообще ни с кем не водился.