Пленницы судьбы

Гвардия — это не только усатые красавцы в великолепных мундирах, не только мужественные воины — стойкость, самоотверженность русской гвардии общепризнана. Гвардия — это еще и особая привилегированная воинская часть со своими традициями, психологией. Они имели весьма преувеличенное представление о своей роли в жизни дворца, России. Лестью, посулами, деньгами не раз удавалось направить гвардейцев на антигосударственные преступления — перевороты, убийства. Кроме всего прочего, гвардия была капризна и своевольна — на ее пути не становись! Воля ее закон! Так и получилось, что со вступлением на престол Петра III гвардия невзлюбила императора, а он мало считался с ней, как вообще с мнением тогдашнего общества, за что и пострадал. Тесно связанная через Григория Орлова с гвардией, наученная недавним опытом провалившегося заговора с участием Бестужева, императрица осторожничала. К этому времени она была уже опытным, скрытным политиком, ибо играла в смертельно опасную игру, да и вообще никогда не была склонна раскрывать свою душу перед людьми.

А тут милое, умненькое создание, племянница канцлера Воронцова, набравшего силу при Петре III, она же — родственница Никиты Панина — воспитателя сына Екатерины Павла Петровича. Панин спит и видит, как бы возвести на престол своего воспитанника в обход самой Екатерины. И наконец, нельзя забывать, что княгиня Дашкова — родная сестра Лизаветы Воронцовой, фаворитки императора. Словом, откровенничать с ней было весьма опасно. А послушать ее сплетни, поболтать с ней — отчего же нет? В письме к графу Понятовскому, своему бывшему любовнику, уже после переворота Екатерина сообщала: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя она хочет приписать себе всю честь этого переворота, была на весьма худом счету благодаря своей родне и ее девятнадцатилетний возраст не вызывал к ней большого доверия. Она думала, что все доходит до меня не иначе, как через нее. Наоборот, нужно было скрывать от княгини Дашковой сношения других со мной в течение шести месяцев, а в четыре последние недели ей старались говорить как можно менее... Правда, она умна, но ум ее испорчен чудовищным тщеславием и сварливым характером». Сорок три года спустя, в 1805 году, Дашкова в письме своей подруге Гамильтон пыталась опровергнуть это мнение государыни, о котором ей кто-то сообщил: «По восшествии на престол она [Екатерина] писала польскому королю и, говоря об этом событии, уверяла его, что мое участие в этом деле ничтожно, что я на самом деле не больше как честолюбивая дура.