Стыдные подвиги

Но девяностые стали временем свободы: можно было прийти с улицы, не понимая блатной фени, ничего не зная про катал и менял, — и сделать миллионы. Наверное, среди двух тысяч «деловых» Толя Далидович считался не последним человеком, но когда число «деловых» перевалило за сотню тысяч, когда «деловыми» стали студенты, комсомольские активисты, дипломаты, инженеры, офицеры КГБ, официанты, парикмахеры, каскадеры, эстрадные певцы, работники Внешторга, — Толя не выдержал конкуренции. В июне девяносто первого года Толя пил кофе и вслух размышлял о больших делах, а я смотрел ему в рот; спустя ровно два года я взял в банке пятьдесят тысяч долларов и создал торговую фирму, а Толя по-прежнему пил кофе и вслух размышлял о больших делах.

К его чести, он ни разу не попрекнул меня тем, что я вышел из состава банды. Он звонил, приходил, он что-то предлагал, а я вежливо уклонялся от конкретики. Толя Далидович знал Нугзара, Ваху и Мусу, а также Васю Синего и Гришу Хромого, но я не нуждался в услугах такой публики.

Мне требовался кладовщик — но Толя не стал бы таскать ящики. Я искал дельного бухгалтера — но Толя был далек от дебета и кредита, как Остап Бендер — от Павлика Корчагина.

Зато когда появился банк и мне понадобился доверенный человек — первый, кому я позвонил, был Толя Далидович.

Теперь он сидел в моей машине, шутил и смотрел на меня с восхищением. Он не был завистлив и умел радоваться чужим успехам. Он мог с разбегу прыгнуть ногами в грудь, но он был хороший парень.

Беда в том, что хороший парень — не профессия.

— Как жизнь, вообще? — спросил он.

— Ты до сих пор в розыске?

— Строго говоря, это не розыск, — сказал я. — В розыск можно объявить только обвиняемого или подозреваемого. А меня ни в чем не обвиняют. И даже не подозревают. Я поставлен в «сторожевой листок». Есть такая хитрая милицейская придумка. Если где-то случайно меня задержит постовой — хотя бы за переход улицы в неположенном месте, — он сверится со сторожевым листом, увидит там мою фамилию и вызовет оперативную бригаду…

— Круто, — оценил Далидович и сел, как сидят на Кавказе или в Азии «уважаемые люди»: вывалив живот, широко раздвинув бедра, но скрестив лодыжки. — Слушай, не гони так быстро! Смотри, сколько девчонок. А вон те три прямо готовы к нам запрыгнуть. Видал, как улыбаются? Ах, ах!

— Зачем, — спросил я, — нам сейчас девчонки? Тем более — целых три?

— Э, брось, — убежденно ответил Толя. — Если человеку страшно, он все время хочет женщину. По себе знаю! Так устроено природой. В момент смерти самец почти всегда извергает семя. Особенно часто бывает у самоубийц. Даже с бодуна — и то хочется женщину. Если организму угрожает опасность — он пытается продолжить род.

— Что-то не чувствую я за собой особого желания продолжать род.