Страсть сжигает все преграды

 — В любом случае я здесь не для того, чтобы воскрешать прошлое, которое мы оба предпочитаем забыть. Почему бы нам не отбросить личный подход? Я пришла сюда не ссориться с тобой. Ты заставил меня высказать вещи, о которых я не хотела говорить. Ты всегда так делал, — обвиняющим тоном закончила она.

— Ты так изысканно приносишь извинения.

Эшли в отчаянии отвернулась. Этот свой основной принцип она сформулировала для себя ещё подростком. По каким-то необъяснимым причинам теперь она не испытывала такой лихорадочной фанатической убежденности в своей правоте, как в те годы. Однако сейчас это едва ли имело значение. Почему она должна приносить извинения за то, что спасла их обоих от нескончаемой пытки неизбежно убийственного брака?

После пяти месяцев близости они по меньшей мере дважды в день вцеплялись друг другу в горло. Они жили словно на краю обрыва, но каждый боялся признаться в своем страхе высоты. Слезы застилали ей глаза. Она была единственным человеком, который мог бы убедить Вито переменить отношение к Тиму. И она оказалась самым плохим посредником, какой только мог быть у Тима.

Время не уменьшило возмущения Вито. Эшли украдкой бросила взгляд на его словно высеченный из камня профиль. Нет, они бы никогда не смогли расстаться друзьями. Вито унаследовал от своих предков голубую кровь, несметное богатство и неправдоподобную самоуверенность с безжалостностью в придачу. В жизни он редко встречался с отказами. Он получал все, что хотел. Если твоя фамилия Кавальери, то весь мир — твоя раковина и жемчужина в середине всегда принадлежит только тебе. И то, что Вито собирался жениться на ней вопреки сильному противодействию семьи, сделало в его глазах отказ еще более ужасным преступлением.

— Если бы ты только мог согласиться взять на зад заявление против Тима… — собрав всю отвагу, попросила Эшли.

— Почему бы я должен сделать это? — удивился Вито. — Его свобода для меня не имеет никакого значения. А для тебя? Что бы ты отдала за нее?

Вопрос поразил Эшли своей дикой жестокостью. Она вздрогнула.

— Все, абсолютно все, — прошептала она, думая о будущем Тима, о хрупком психическом здоровье матери и бесконечном чувстве вины, с которым ей придется жить, если не удастся переубедить Вито.

— Даже свою свободу? — Он смотрел на ее тонко вырезанный профиль.

Обрамленные черными ресницами золотистые глаза точно пламенем обожгли ее напряженную фигуру. Лишь итальянец с жаркой южной кровью мог вложить столько сексуального вызова в один-единственный взгляд.

— Все, абсолютно все… Очень интригующе, — тихо проурчал он. — Если вернешься в мою постель, то, вероятно, сумеешь убедить меня забрать заявление.

— Вито, это не смешно. — Точеные руки судорожно сжались, только что горевшие щеки страшно побледнели.