Страсть на грани

Но, когда она приходила туда, там царила твоя мамаша, которая не имела права даже ступать по этой земле.

— Вы нормальный вообще? — осведомилась Лера. — Я не готова сейчас обсуждать плюсы и минусы Октябрьской революции, однако это было сто лет назад. Вы тешите свои амбиции, живете иллюзиями. И все это вместо того, чтобы гордиться не своим прошлым, а своим настоящим. Сергей Николаевич, вы же хороший специалист, вы же разбираетесь в производстве, действительно разбираетесь. Какая при этом разница, Ланской вы или нет?

— Как какая? — Прошлогодний даже удивился нелепости ее вопроса. — Ланские испокон веков управляли молочным заводом. У них мужчины либо в офицеры шли, либо на молокозавод. Так что это имеет очень большое значение, я пошел по линии своих предков и преуспел только потому, что это у меня в крови.

— Глупости это, — устало сказала Лера. — Ваши бредни по поводу благородного происхождения привели вас лишь к тому, что вы стали преступником. А это не считалось благородным никогда. Слава Робин Гуда тоже весьма сомнительна, знаете ли.

— Я не считаю необходимым слушать ваши разглагольствования! — вспыхнул начальник. — И ваша точка зрения на мою семью, мою биографию и мои моральные качества меня тоже не интересует. Валерия Константиновна, скажите мне, где спрятаны изразцы, и я обещаю, что перед смертью вы не будете мучиться. Если же вы будете упорствовать, то пожалеете об этом.

— Сергей Николаевич, я не знаю, где спрятан клад, — спокойно сказала Лера, которая вдруг перестала бояться. В конце концов, умереть больше одного раза все равно не получится. — Вы можете меня пытать и истязать, но от этого у меня в голове вряд ли прояснится. Нельзя вспомнить то, о чем не имеешь представления. Так что давайте уже покончим со всем этим, а то вы мне не менее противны, чем я вам.

— Сядьте, — отрывисто приказал начальник, указывая на стоящий посредине бойлерной деревянный стул. Лера подошла и послушно опустилась на жесткое неудобное сиденье.

Прошлогодний достал из кармана плотный капроновый шнур и начал деловито прикручивать Леру к стулу. Туго обвязанные лодыжки тут же начали затекать. Пройдя по животу, шнур больно впился в него, и Лера охнула, испугавшись, что веревка может повредить ребенку."

"На минуту ее рассмешил собственный испуг. Ее ждала неминуемая гибель, и ребенка тоже, поэтому впившаяся в живот веревка уже ничего не меняла. Горькая это была усмешка. Перед глазами Леры пронеслась вся ее жизнь. Папа, вернувшийся из полета и подбрасывающий ее под потолок. Высоко-высоко взлетает она и возвращается в его надежные теплые руки. Дед, укладывающий ее спать в своем кабинете и накрывающий лампу овчинным тулупом. Бабуля, строгая, с прямой спиной, стоящая у закрытых гробов папы и дяди Саши, маминого брата.