Эротические страницы из жизни Фролова

- Какие вы у меня славные…

А Виктор опустился на ее живот, потом на грудь, потом приблизился к ее губам и мягко поцеловал прямо перед расширенными от восторга Иринкиными глазами… И мама так же легко и мягко ответила… и сразу открыла глаза, в которых стояли слезы… и он тогда стал целовать влажные уголки ее глаз, а она ответила мягкими сокращениями влагалища…"

"Теперь он совсем не спешил, незачем было спешить, она лежала под ним кроткая и покорная, непрерывно смотрела ему в глаза и он не отводил от нее своих, а Иринка не говорила больше ни слова, не двигалась и не дотрагивалась до них, чтобы не дай Бог не спугнуть, радостно следила за ее лицом, за полуоткрытым ртом, за ее дыханием, то частым и глубоким, в такт его толчкам, то вдруг замирающим от наслаждения…

Пятнадцать долгих лет ее мама не ощущала в себе мужчины…

Он кончил вместе с нею, как только почувствовал короткие и частые биения влагалища, точь-в-точь такие, какие ощущаешь, когда прощупываешь пульс.

Он пролежал на ней еще много минут, а его жена непрерывно гладила ему спину, ласково и благодарно…

Иринка вскочила с кровати первой и побежала в туалет. Они слышали, как она долго освобождает переполненный мочевой пузырь, и оба почему-то вздрагивали от еле сдерживаемого смеха. Она вернулась веселая, снова озорная, а когда мама попыталась подняться по тому же поводу, вдруг придержала ее:

- Подожди, подожди, сейчас…

И бесцеремонно затолкала ей в щелку свежую салфетку, чуть ли не целиком, заткнув выход, чтобы не пролилось…

- Не выпускай из себя. Пусть там будет. Очень полезно для организма.

Потом они снова сели за стол и сразу, одним тостом, проглотили весь оставшийся кагор, и были веселы, и мама совсем уже не стыдилась того, что на самом деле произошло, и Виктор тоже совсем не стыдился, а Иринка и подавно совсем не стыдилась…

И только однажды Елена Андреевна все-таки вдруг притихла, насупилась, а когда Ирина потормошила ее за руку, подняла на нее виноватые глаза:

- Девочка моя, прости меня. Если сможешь.

И тогда Ирина закричала, нет, почти завизжала:

- Не смей! Не смей извиняться! Никогда больше не смей извиняться, иначе я тебя ударю!

И бросилась к ней, сидящей, на шею, забралась на ее бедра, обхватив ногами спину и спрятав лицо у нее за плечом:

- Он наш, слышишь? Мой и твой. Наш, наш, общий, один и тот же, для тебя и для меня, правда, Витя?

И обернулась к нему умоляющим взглядом:

- Правда же?

Тридцать три года ей, а ведет себя, как ребенок…

- Конечно правда.