Страх

Я много лет работал с полковником Даниловым и видел, что не созрел он политически, морально не готов к решению тех задач, которые товарищ Сталин ставит перед нами, чекистами. Вот поэтому и прекратился служебный рост Данилова. А сейчас он не разобрался в Муштакове. Старая дружба для него выше, чем наши идеалы. И нам, большевикам-чекистам, самим решать, что делать с ним.

Потом было всякое. Сажин предложил исключить его из партии. Зал провалил это предложение.

Потом Никитин сцепился с Муравьевым и высказал ему все насчет его погон и орденов."

"А потом выступил незаметный человек, сидевший в последнем ряду президиума. Это был секретарь парткома УМГБ Москвы и области.

– Не преступление совершил наш товарищ Данилов, а проступок. Вот давайте и будем решать, – закончил он.

И они решили – строгий выговор с занесением, освободить от работы и направить в распоряжение управления кадров.

Вот поэтому сидел Данилов в скверике у Тишинского рынка и вспоминал то самое собрание.

Завтра он должен был явиться в управление кадров, а сегодня встречался со старым другом.

До назначенного времени осталось пять минут, Данилов встал и пошел к дому.

* * *Все семейство начальника было на даче, поэтому квартира казалась гулкой и пустой.

– Ты, Иван, иди в столовую, там прохладнее, балкон открыт. Воздух. А я сейчас соображу закусить.

– А зачем в столовую? – мрачно сказал Данилов. – Мы с тобой опера, наше место на кухне.

– Как знаешь, я хотел как лучше.

Начальник был в стоптанных шлепанцах, в генеральских брюках с голубыми лампасами и летней трикотажной рубашке.

Крепкий животик выпирал из-под ремня, и Данилов вспомнил, как начальник во время войны радовался, что похудел сразу безо всяких диет.

– Ты снимай китель-то, а то мне придется мундир натягивать. Ты, Ваня, официальный очень.

Данилов снял китель, пошел в ванную, вымыл руки, сполоснул лицо. Причесался. Из темной бесконечности зеркала глядело на него осунувшееся, словно больное лицо. Голова практически стала бело-стальной. Когда после собрания он пришел домой, Наташа посмотрела на него и заплакала.

Вечером, поздно, Данилов сказал, что хочет прогуляться, и вышел на Патриаршие пруды. Они теперь жили в новой квартире, дом на Пресне снесли, там строили нечто грандиозное.

Уходя, Данилов сунул в карман брюк бутылку коньяка, а в пиджак – раскладной стаканчик, привезенный из ГДР. Выпить хотелось очень, но испытывал он какое-то странное чувство неловкости перед Наташей.

Он только вышел из арки, как в телефоне-автомате увидел Никитина.

И Колька его увидел и выскочил из душной кабинки:

– А я вам собрался звонить, Иван Александрович.

– А чего?

Данилов вспомнил тихую Колькину комнату, уютный Столешников за окном.

– Так в чем дело, – заржал Никитин, – пошли к пруду.