Столичный доктор. Том III

По лестнице он вдруг припустил бегом, видать, желание облегчиться стало совсем уж нестерпимым.

Дверь в номер болящий оставил открытой, и я вошел вслед за ним.

— Раздевайтесь пока, я схожу за саквояжем.

Когда я вернулся, «Фехтовальщик» все еще был в туалете. Или повторно побежал, и такое возможно. Голова понимает, что уже нечем, а мочевой пузырь сигналит: давай, пора! И каждый раз надежда, что вот сейчас сходишь — и легче станет.

Вышел он бледный, даже зеленоватый слегка. Получилось рассмотреть пациента подробнее. Лет сорока, чуть полноват, стрижка хорошая, бородка с усиками ухоженная. На лице парочка шрамов — явный след мензурного фехтования. Значит, университет немецкий закончил. Да и сейчас занятий не бросил.

— Кровь в моче, много, — испуганным голосом сообщил он. — Прежде такого не случалось.

— Надо было сохранить урину для анализа, да что уж теперь. Значит, камень ранил изнутри стенки мочеточника. Бывает. Давайте, измерим давление пока.

На аппарат «фехтовальщик» не отреагировал. То ли видел уже, то ли не до того сейчас. Лицо совсем бледное, ни кровинки. Закусил губу, терпит. И поневоле пытается сесть поудобнее в надежде, что легче станет.

— Что вы собираетесь делать? — спросил немец, постанывая.

— Услышать от вас, что все в порядке, минут через десять.

— Горячая ванная, бег по лестнице?

— Без меня, пожалуйста.

Я порылся в саквояже, и достал три ампулы анестетика. Думаю, хватит и двух, но кто знает? Новокаина для блокады сейчас нет, не придумали еще. Все поголовно используют его родителя, кокаин. Так что прихвати меня доблестная полиция с моим чемоданчиком в двадцать первом веке, впаяли бы по полной за особо крупные размеры хранения и транспортировки. Я же его в поезде возил. И на извозчике. Использую я эту дрянь исключительно от безысходности — с дозой ошибиться довольно просто, препарат токсичнее любого местного анестетика моего времени. Хорошего от него не намного больше, чем плохого.

Набрал двадцать миллилитров в шприц, сжал его в кулаке, чтобы раствор согрелся, и велел пациенту:

— Зачем? — сил удивиться у немца хватило.

— Не бойтесь, отрезать ничего не буду. Быстрее!

Подействовало. Можно подумать, в его паху что-то такое выдающееся есть, чего я не видел никогда. Некоторые пациенты почему-то считают, что у доктора одна только радость в жизни — посмотреть на кусочек их кожного покрова, обычно прикрытый одеждой. Возможно, такие в природе и есть, но я не встречал.

Про блокаду семенного канатика я помнил. Была у нас преподша по урологии, довольно пожилая дама, которая получила медицинское образование в Виннице. Оказалось, что город этот славен не только мавзолеем Николая Ивановича Пирогова, но и великим урологом Моисеем Юльевичем Лориным-Эпштейном.