Стилист

Я посмотрю, сколько килограммов живого веса ты на этом потеряешь.

– Простите, – снова пробормотала она. – Константин Михайлович, давайте уже мириться, а то и без того тошно.

– А ты что, думаешь, я сержусь? – изумился Ольшанский. – Ты уже от меня отвыкла, Каменская, давно мы с тобой вместе не работали. Сколько? Месяца два?

– Почти три, – с облегчением улыбнулась Настя. – В конце января дело Параскевича закончили. Вы правда не обижаетесь?

– Да нет, что ты, Настасья? Ты уже забыла, что я все время придираюсь и брюзжу. Манера такая. Не зависай. Открой лучше окно, что-то и правда жарко тут у тебя.

Настя знала, что Ольшанский не преувеличивает. Его манеру разговаривать на грани откровенного хамства знала вся Московская городская прокуратура, все Управление уголовного розыска плюс сотрудники Экспертно-криминалистического центра и Федерального бюро судебных экспертиз. Многие не любили его за это, многие просто терпели из необходимости, а некоторые отдельно взятые личности просто-таки ненавидели. Были и такие, которые его любили, но они оказались в меньшинстве. Возглавляли список жена Ольшанского Нина и две их дочери, а в конце шли имена полковника Гордеева и майора Каменской. Эти двое уважали следователя за высочайший профессионализм, абсолютную независимость и неподкупность, безупречную юридическую грамотность и бесконечную доброту к друзьям и просто симпатичным ему людям. Для Насти это было не столь бесспорным, как для Гордеева. Если Виктор Алексеевич был знаком со следователем Ольшанским много лет и столько же лет ценил его и уважал, не замечая неприятных особенностей его характера, то Настя начала свое знакомство с Константином Михайловичем не так давно, года четыре назад, и с первого же момента столкнулась именно с хамством и резкостью, которые произвели на нее впечатление крайне неприятное и тягостное. Причем настолько сильным было это впечатление, что затмило даже знаменитый профессионализм следователя. И только чуть больше года назад их отношения нормализовались, Ольшанский объяснил Насте, что хамит всегда и всем, и просил ее не обращать внимания, дабы это не мешало им нормально работать, раскрывать преступления и успешно отлавливать всяких разных убийц, от бытовых до наемных.

Сразу после двадцати ноль-ноль из камеры вновь привели Черкасова, который заявил, что подумал и решил согласиться на добровольную изоляцию, но только при условии, что, когда все кончится, милиция публично его реабилитирует и никогда никому не скажет, что он – вор. Что ж, Михаил Ефимович своего не упускал."

"Коротков и Селуянов повезли его на заранее подготовленную квартиру, охраняемую приспешниками одного мафиози среднего пошиба, который считал себя должником Селуянова и рад был оказать ответную услугу.