Стигмалион

И последние крохи рассудка, которых становилось все меньше и меньше, пока не остались только мы – всего лишь люди со всеми своими слабостями и пороками, тараканами и скелетами, ошибками и шрамами…

А потом он наклонился и коснулся губами моих губ. Игры и правда закончились.

30

Норвежские звери, ирландские пули

Прикосновения, которые мне раньше только снились. Его губы, жаждущие наверстать упущенное. Его язык – голодный, жадный. Его руки, обезумевшие от всего того, что я предлагала ему. Его глаза, наполненные яркими отблесками вспыхнувшего в нем пожара…

И все это предназначалось мне.

И все это я собиралась взять, не испытывая угрызений совести.

И пусть волны разбиваются о берега, пусть где-то существует Айви, которой он принадлежит, пусть триста голосов вопят в голове, что я должна остановиться, – я не остановлюсь.

Не остановлюсь.

Я припала к нему в неумелом, но опьяняющем поцелуе – самом лучшем, что у меня когда-либо был. Руки Вильяма заскользили по мне, горячие, исступленные. Слезы потекли по моим щекам – вот что бывает, когда получаешь то, что не надеялся получить. Словно за всю жизнь не слышал ни звука, а потом вдруг услышал музыку. Как будто всю жизнь мерз в снегу, а потом вдруг провалился в термальный источник. Словно всю жизнь был проклят, а потом вдруг стал всеми любим.

Я плакала, я гладила его лицо, я смеялась сквозь слезы. И каждый исторгнутый мною звук, каждое мое движение разрушали цепи, которыми он был скован так давно и так крепко. Он впивался губами в мои губы, в мой подбородок, в мою шею, а когда и этого стало мало – рванул язычок молнии моего гидрокостюма, раскрывая по шву предназначенный ему дар. Так же нетерпеливо дети разрывают оберточную бумагу, чтобы достать игрушку: их пальцы дрожат, глаза устремлены туда, где рвется бумага, и дышат они глубоко-глубоко…

Молния разошлась до упора. Вильям потянул ткань в стороны, обнажая мои плечи, освобождая грудь с отвердевшими от возбуждения сосками. Ему потребовалось время, чтобы извлечь меня из костюма полностью, и все это время я не дышала. А потом он освободил меня – от одежды, от одиночества, от проклятия Стигмалиона – и крылья, которым раньше некуда было расти, раскрылись за моей спиной… Я взялась за его гидрокостюм, и он помог освободить его тоже.

Мне не пришлось волноваться о том, насколько чиста белая кожа диванов и полированное дерево барной стойки. Не пришлось ни к чему прикасаться ни ягодицами, ни голой спиной. Вильям не позволил рисковать: просто поднял в воздух, удерживая мой вес на своих горячих ладонях и глядя на меня снизу вверх – так смертные смотрят в небо, силясь рассмотреть там божество. Я обвила его руками и ногами, мои волосы упали на его взволнованное лицо.

Мир растворился в его поцелуях.