Стигмалион

– Лепрекон в зеленой шляпе, исполняющий желания?

– Или четырехлистный клевер, – улыбнулась в ответ мама. – Вибеке будет счастлива.

«Ну хоть кто-то будет счастлив», – подумал я.

20

Жестоко

– Повтори, – попросил я, вглядываясь в склоненное надо мной лицо Бекки. Она только что разбудила меня и сказала что-то странное.

– Я сказала Долорес, что отвезу ее в университет и покажу аудиторию. Но, кажется, я заболела. Ты можешь подвезти ее?

– Нет, – ответил я и перевернулся на другой бок.

– Вильям, я не могу с ней так поступить. Я же обещала…

– Мне пофиг.

– А мне нет. Я ненавижу нарушать свои обещания. Я потом просто сама не своя. Ну пожа-а-луйста!

Я сел в кровати, хмуро разглядывая Бекки, которая не выглядела слишком больной. Только волосы торчали в разные стороны, но вряд ли это симптом гриппа. Скорее, симптом потерянной расчески.

– Если ты подзабыла: мне не по себе от одного ее голоса.

– А ты не говори с ней. Просто подбрось в универ. Она не разговорчивая, будет легко.

Не знаю, как так получилось, что я согласился. Наверное, еще не до конца проснулся. Или Бекки научилась подчинять меня своей воле с помощью одного только взгляда. Или во всем виновато воспоминание о том, как горько плакала Долорес Макбрайд на балконе позапрошлой ночью.

Ладно, подумал я, от одного раза не растаю. А потом пускай сестра подыщет какую-нибудь другую протеже. Мало, что ли, в этом универе первокурсниц? Да полно – роятся вокруг, зеленые, наивные, и трещат, как кузнечики, – бери любую, сажай в карман, сдувай пылинки. А вот Долорес Макбрайд – ядовитого скорпиона – лучше брось…

* * *Забавно было смотреть на то, как Долорес снова входит в нашу с Бекки квартиру, как смотрит на меня – нервозно и хмуро, как пытается говорить спокойно, но голос дрожит. Она была не рада перспективе оказаться со мной в одной машине, как и я был этому не рад. Она была готова сбежать, но Бекки, словно предполагая это, уже провернула в двери ключ и начала хлопотать на кухне, предлагая Долорес кофе.

– Бекки, я сама доберусь, – попыталась возражать она, но возражать моей сестре – это все равно что пытаться перекричать бурю, или плыть по водопаду вверх, или молиться – бесполезно, короче.

Мысли о пожарной лестнице, о побеге, о борьбе снова завертелись в голове, когда я услышал ее голос – мягкий, как маршмеллоу.

Обманчивая мягкость.

Этим самым голосом она умеет выкрикивать гадости и отдавать резкие, гортанные приказы своим диким животным… Я сам это слышал.

Потом мы спустились на подземную парковку, где Долорес начала изображать из себя ангела, извиняться и очень натурально краснеть. Я держал искалеченную руку в кармане.

Ты опоздала, Долорес. На восемь лет и два пальца.

* * *– А потом она просто свалилась на задницу и поползла в сторону, закрываясь руками.