Исчезновение Стефани Мейлер

Однажды я пришел из школы, и бабушка, увидев меня в дверях, завопила, угрожающе тыкая в меня пальцем:

— Ты где была, Джессика?

Когда бабушка очень на меня сердилась, ей случалось звать меня Джессикой.

— В школе, бабушка. Как всегда.

— Ты не оставил записку!

— Зачем мне оставлять записку?

— Наташа всегда оставляет записку.

— Но вы же знаете, что по будням я всегда в школе! Где мне еще быть?

— Шайка мелких ублюдков! — возвестил дедушка, появляясь в дверях кухни с миской соленых огурцов.

— Какое говно! — отозвалась бабушка.

Одним из главных потрясений, вызванных присутствием Наташи, стало то, что дедушка с бабушкой прекратили ругаться, по крайней мере в ее присутствии. Кроме того, дедушка перестал курить за едой мерзкие сигареты без фильтра, и оказалось, что дедушка с бабушкой вполне могут прилично держаться за столом и вести интересные разговоры. Я первый раз в жизни видел дедушку в новых рубашках («Это Наташа купила, говорит, что мои дырявые»), а бабушку — с заколками на голове («Это Наташа меня причесала. Она говорит, я красивая»)."

"А меня Наташа приобщила к неведомому — к литературе, к искусству. Она открыла мне целый мир. Мы вместе ходили в книжные магазины, в музеи, в картинные галереи. По воскресеньям мы часто отправлялись на метро в Манхэттен, шли в музей, в Метрополитен, МоМА, Музей естественной истории, Уитни. Или в какой-нибудь пустой обшарпанный кинотеатр смотреть фильм на непонятном языке. Мне было все равно: я смотрел не на экран, я смотрел на нее. Пожирал ее глазами. Эта абсолютно эксцентричная, абсолютно невероятная, абсолютно эротичная юная женщина приводила меня в смятение. Фильмы она проживала всем сердцем: сердилась на актеров, плакала, злилась, опять плакала. А когда зажигался свет, говорила: «Здорово как, правда?» Я отвечал, что ничего не понял. Она смеялась, обещала мне все объяснить. Вела меня в ближайшее кафе, потому что нельзя же оставить меня в неведении, и пересказывала фильм с самого начала. Обычно я не слушал. Я просто смотрел ей в рот. Я перед ней преклонялся.

Потом мы ходили по книжным — в те годы книжные магазины в Нью-Йорке еще процветали, — и Наташа скупала целые стопки книг, а потом мы возвращались в ее комнату у дедушки с бабушкой. Она заставляла меня читать, а сама ложилась рядом, сворачивала косяк и спокойно курила.

Однажды вечером, в декабре, велев мне читать эссе по истории России, потому что я, набравшись храбрости, задал ей вопрос про отделение бывших советских республик, она положила голову мне на живот и пощупала мой пресс.

— Какой твердый, — сказала она и села. — Как это у тебя получается?

— Сам не знаю, — ответил я. — Люблю заниматься спортом.

Она глубоко затянулась косяком и затушила его в пепельнице.

— Снимай футболку! — вдруг велела она.