Старая дева

Вандализм в святом месте никогда не входил в мои планы, кто бы во что и в кого ни верил.

Я поставила ведерко поровнее, примерилась и подумала, что разумнее ждать Степаниду внизу, а не лезть в окно очертя голову, рискуя, что она пустит в ход свой кинжал. Внезапность должна быть моим преимуществом, не стоит давать Степаниде повод прикончить меня, беззащитную и неспособную сопротивляться, прямо на подоконнике. И едва я успела это понять, как меня ослепил яркий свет.

Короткий и резкий, как старинная вспышка фотоаппарата, я не успела зажмуриться и потерялась в пространстве, перед глазами пульсировали зеленые круги и за их пределами все расплывалось. Я чуть не споткнулась о проклятое ведерко, выругалась про себя — из меня дерьмовый не только сыщик, но еще и филер, и услышала прямо над головой очень знакомый голос:

— Зайдите, Елизавета Григорьевна, через дверь. Через окна лишь тати ходят.

Мне показалось, что отец Петр смеется. Хорошо бы незло, но от дезориентации я только кивнула и залилась по самые уши краской. Подобного я не замечала за собой никогда, да и за барышней Нелидовой тоже, но раз меня разоблачили, разумнее зайти, повиниться и объясниться.

Степанида успела уйти?.. Я почти вслепую брела к церкви и лишь распознавала, куда наступать, но лучше бы зрение толком и не возвращалось."

"Невезение не заканчивалось. Я натолкнулась на караульного монаха, и он шарахнулся от меня и сотворил молитвенный жест. У самого входа в церковь я напугала сестру Теофрасту, несущую к утренней службе свежевыпеченный хлеб, чтобы отец-наместник смог вкусить его и разделить с паствой. Я глотала слюни, обнаружив, что ужасно хочу есть, сгорала со стыда, идя по храму, и немного пришла в себя, когда стучалась в дверь кабинета. Она оказалась уже не заперта.

— Преблагой милостив, — молвил отец Петр. Он закрыл окно, стоял, улыбался, и у ног его валялся бесхозный нож. Степанида скорчилась на полу, не шевелилась, не поднимала головы. В кабинете горели свечи, было уютно, и картину старец Влас начал новую. Поразительный диссонанс между тьмой и светом. Или баланс — как знать, материя слишком тонкая.

— Отец, — хрипло выдавила я, не представляя, с чего начать свои оправдания, — я…

Степанида дернулась, но головы все так же не подняла. Я перевела взгляд с нее на нож.

— Вам Премудрейший сию душу заблудшую дал волю казнить да миловать, вам и решать ее судьбу, Елизавета Григорьевна, — безжалостно поведал мне отец Петр. — Садитесь, послушаем, что нам грешница порасскажет…

Я послушно села на первый попавшийся стул.