Старая дева

Была ли Моревна в сговоре с графом, причастен ли граф к покушениям на меня, чего ему, окаянному, хотелось больше — Око, мои земли или что-то еще? Кто убил Татьяну ударом в шею? Было ли это попыткой подчистить концы, местью, ошибкой?

Кто мог подумать, что здесь, в глуши, среди вырубленных лесов и болот, в которые лучше никому не соваться, среди развалившихся и ныне сгоревших барских домов кипят страсти такие, что не снились и королевским дворцам, и любая выдумка выглядела бледной копией событий, которым я стала свидетелем.

Тем же вечером меня, Никитку и Анну переселили в домик за церковью, за высокой оградой, куда никому не было хода, кроме монахов и священнослужителей. Я не хотела покидать уютную келью, но мне вежливо намекнули, что жила я там временно и это не место для мирских. Я вздыхала, но, конечно, не возражала. Новое мое убежище было больше, светлее и находилось в домике для паломников — заведении более светском: там была банька, маленькая, но комфортная, кухонька, где хлопотала Анна, небольшой садик, безлюдный и весь в цвету, и увитая плющом беседка. Никитка подвизался в церкви, я ждала новостей, но от урядника известий не было, зато явился наконец-то Лука."

"Потратив полчаса на его сокрушения о сгоревшем доме и отчеты о приобретениях, я отпустила его, счастливого уже тем, что завтра же приступали к строительству не нового дома, а долгожданного и необходимого моста. Новый день принес новые хлопоты и короткую записку от Евгения Дмитриевича: Егор в деревне, а теперь — на постройке моста, и никуда больше не отлучался. Урядник не написал, следят за Егором или нет, но я решила, что можно прекратить пытаться контролировать все происходящее и делегировать полномочия профессионалам. Я терзалась: говорить ли о своих подозрениях? Путать всех и вся еще больше? Спросить Федота, почему он перестал бояться Моревны? От кого и как он мог о ее смерти узнать, и, главное: когда она погибла? В день, когда выложила ведьмин знак, или до того? Или после?

Чтобы не сойти с ума, я начала изучать ноты и еле удерживалась от того, чтобы не предложить более понятную и легкую для записи и чтения систему. Руки мои сами тянулись нарисовать знакомый нотный стан, тем более что система, принятая в этом мире, не позволяла транспонировать ноты, а мне безумно хотелось петь пару легенд-псалмов, не мучая связки.

На лужайке неподалеку от церкви появились суетливые мужики и начали копать землю и сгружать с телег толстые бревна. Я томилась от неизвестности и все время проводила за музыкой. На исходе третьего дня привезли старый клавир, к счастью, мало чем отличающийся от небольшого рояля с тремя с половиной октавами, и я, стараясь не пугать монахов, священнослужителей и прихожан, клавиша за клавишей осваивала его.