Сын Сталина

 – Теперь с тобой, дружище! Как тебя звать-величать? И, кстати, ребята! Очень вас прошу: не называйте меня «товарищ Сталин». Товарищ Сталин у нас один, и другого пока не предвидится. Зовут меня, если кто не знает, Саша, можно Александр. Вот по имени и обращайтесь, о’кей? – и спохватившись, поправился: – В смысле «договорились»?

Ребята утвердительно загомонили, а «ботаник», представившийся Мусей – Моисеем, кивнул и повторил вопрос:

– Разве в Красной Армии много офицеров воевало?

– Прилично, друг Муся, куда как прилично. Суди сам: сейчас начальник Генерального Штаба у нас кто? Борис Михайлович Шапошников, маршал Советского Союза. А при царе кем он был? Полковником, да еще и военную академию закончил! Каменева Сергея Сергеевича знаешь? А он в каких чинах при царе ходил? Обратно полковник. Бонч-Бруевич? Генерал. Василевский? Штабс-капитан. Тюленев, который сейчас кавалерийским корпусом командует? Прапорщик… – Сашка облизнул пересохшие губы. – Да если я сейчас всех перечислять начну – дня не хватит. Это все – нормальные люди, которые поняли, что правда – на стороне Владимира Ильича Ленина. А отребье, шелупонь всякая – та к белым да к бандитам подалась. Вот так-то, друг мой Муся.

После этого всех собравшихся словно прорвало. Вопросы хлынули уже не потоком – водопадом. Каждый старался перекричать остальных, чтобы его вопрос – самый главный и самый важный! – дошел до ушей такого важного, но такого своего гостя. Погребенный под этим гулом Сашка быстро перестал даже пытаться вычленить из общей массы отдельные вопросы, а просто развел руками и уселся на стул, стоявший рядом.

Ребята тоже поняли, что так разговор не получится, и стали постепенно замолкать, так что стало возможно разобрать не только отдельные слова, но и целые предложения. И тут он явственно расслышал срывающийся девичий голосок:"

"– …Ведь правда?! Так ведь нельзя! Мы же – советские, мы же – свои!

Александр окинул мгновенным взглядом говорившую с ног до головы и остался доволен увиденным. Высокая брюнетка с короной кос вокруг головы и высокой грудью, на которой пламенел кимовский значок. Девушка стояла в позе настоящего оратора – эдакий возмущенный Цицерон, и Сашка, подойдя к краю сцены, протянул ей руку.

– Слушай, товарищ агитатор, горлан, главарь, ты уж извини, но я вот имени твоего не расслышал. Это во-первых, – с этими словами он легко втащил ее на сцену. – А во-вторых, прости великодушно, но как-то я мысль твою упустил. Так что, говоришь, неправильно?

Та смешалась, ойкнула и покраснела так, что, казалось, еще немного – и от нее можно будет прикуривать.