Маршал Сталина. Красный блицкриг «попаданца»

Мы должны вывести советский кинематограф на мировой уровень, а не как сейчас — перебиваться переделками либо кустарными поделками. А для этого нам потребуются не только сюжеты, сценарии, художественные решения и прочие детали, но и актриса, одно имя которой будет привлекать зрителей в кинотеатры. И вы как ответственный сотрудник самого высокого уровня должны поступиться своими принципами ради дела. Сами же мне говорили о том, что результат превыше всего.

— Хорошо, — кивнул Тухачевский. — Я понял вас, товарищ Сталин. И готов взять на себя эту ответственность. Хотя за результат не ручаюсь. Она актриса. Личность творческая, стихийная…

Тухачевский уже неделю практически жил в развернутой на территории Кремля Ставке главного командования. Огромная карта Польши с прилегающими территориями, утыканная значками, с обозначениями войск и пометками. Неугомонная суета огромного отдела связи и дешифровки и многое другое. Война еще не началась, а Генеральный штаб был уже переведен в полную боевую готовность, да не просто так, а на казарменном положении. Да еще, до кучи, потихоньку терроризировал, держа в тонусе штабы частей и соединений, готовящихся принять участие в польской кампании. Шли перепроверки линий связи, учебные тревоги восстановительных бригад, отработка экстренных режимов связи и так далее. За эту неделю люди уже стали потихоньку даже втягиваться в подобный ритм после достаточно спокойной службы мирного времени.

Да и война с Польшей началась как по нотам. По крайней мере, с политической точки зрения.

После провокации на границе, когда немецкие солдаты, переодетые в польскую форму, учинили небольшой погром своих же пограничных постов. После чего Берлин выкатил Варшаве требования, идущие в струе в уже пару месяцев проводимой пропагандистской накачки, повествующей о тяжелой судьбе польских немцев и свинском отношении к ним на территории ясновельможных панов.

Как несложно догадаться, поляки пошли в отказ и заявляли, что понятия не имеют о чем речь. Их поддержали в Лондоне и Париже, понадеявшись на благоразумие Третьего Рейха, который «не хочет войны против старой коалиции». Две недели шли препирательства на самом высоком уровне, которые, естественно, ни к чему не привели. Поэтому двадцать седьмого сентября Берлин выдвинул Варшаве ультиматум — выдать в трехдневный срок всех участников нападения на германские пограничные посты. А так как никакой вразумительной реакции не последовало, тридцатого сентября в двадцать три часа вручил польскому послу в Берлине ноту об объявлении войны. А уже в три часа утра следующего дня, заранее подведенные к границе войска, перешли в наступление.

Лондон и Париж взорвались негодованием.