Азарт среднего возраста

Александр понял: она просто никак не может прийти в себя, оттого и ощущение непроходящего холода, несмотря на горящие щеки. Или, может, она все-таки простудилась вопреки всем красивым крещенским легендам?

– Ну-ну, – сказал он, – так что же стало неважно для Джотто?

– Похожи овцы на его фресках на настоящих овец или не похожи. Пока он был пастухом и учился рисовать, ему было важно, чтоб были похожи. А потом он понял, что там, – она быстро провела рукой поверху, как будто пыталась, но не могла показать, где же именно – там, – совсем другое сходство.

– И какое же другое? – спросил Александр.

Он поддерживал этот разговор лишь потому, что тревожился из-за ее состояния и проверял: оттого она дрожит как в лихорадке, что никак не проходит ее испуг, или она все-таки заболела? Поэтому, спрашивая про Джотто, он наблюдал за ней более внимательно, чем того требовал ни к чему не обязывающий разговор у камина за бутылочкой виски.

– Александр Игнатьевич, вы не старайтесь меня развлечь. – Она подняла на него огромные свои глаза. – Мне скучно вообще не бывает, даже когда я одна. И даже особенно когда одна.

– Почему?

– Так. – Она снова улыбнулась своей непонятной летящей улыбкой. – Натура такая. И потом, кто в глуши вырос, тот наедине с собой никогда не заскучает.

– Как сказать. Пустота везде место найдет, и в глуши тоже.

Рядом с этой женщиной неловко было изрекать прописные истины. Было в ней что-то такое, что исключало всякую банальность.

– Конечно, вы правы.

Варя снова смутилась. Похоже было, что она совсем не знает, как себя с ним вести, и поэтому держится скованно. Александр еле уговорил ее все-таки зайти к нему в поселок. Конечно, он мог бы проводить ее и в деревню, но сказал, что не может, потому что уже поздно и он устал. Неизвестно, поверила ли этому Варя, но только соображение о том, что она потребует дополнительного усилия от человека, который, по ее представлениям, и так уже совершил не то что усилие даже, а подвиг, спасая ее от медведя, – похоже, только это соображение заставило ее согласиться.

Но скованность ее не проходила ни от виски, ни от тепла, ни от разговора о живописи Джотто. Во всем этом была какая-то необязательность, которую Александр чувствовал сейчас особенно остро. Ну, виски. Ну, фрески. Все это было неважно после того, что он пережил этой ночью в лесу, когда стоял под сияющим небом и жизнь стояла перед ним, как она есть.

– Вы не обращайте на меня внимания, Александр Игнатьевич. Отдыхайте."

"Неслышно ступая в вязаных носках – валенки она сняла сразу же на пороге, – Варя прошла к камину и села в кресло, повернутое к каминному экрану. Александр не мог теперь видеть ее лица; наверное, она специально так села, пытаясь избыть неловкость. Ему почему-то было жаль, что это так.