Поле сражения

 – Слышал, как старики склоняли тебя?

– Зачем мне это слышать? Фамилия у меня подходящая.

– Так тебя же с отцом путают. Назовись каким-нибудь Ленским, что ли. Вроде партийной клички будет.

Машарин как будто ещё больше выпрямился в седле, вздернул аккуратно подстриженную бороду и сделал губами неопределённое движение, что, как знал Горлов, выражало у него крайнюю степень раздражения.

– Ну, не злись, не злись. Нельзя тебе злиться. Я предложил для пользы дела. А ты – как хочешь.

– Эту фамилию носили мои деды и прадеды, и с честью носили. Мне стыдиться её нечего.

– А отец эксплуататор, – напомнил Горлов.

– И отца подобной низостью я оскорблять не намерен.

– Во-от ты как? Ну-ну…

Разговор расклеился, дальше ехали молча. За посёлком Машарин остановился на обочине и дал команду садиться в сани. Люди весело, с гиканьем, попадали в широкие розвальни, человек по десять на подводу, матерились, когда кто-либо придавливал соседу ноги, запогоняли мохнатых меринов: пошел! цх! но-о, кляча буржуйская! к мировой революции с такой обязательно опоздаешь!

– Смолу на ём, поганце, возить в аду – милое для грешников дело. Но!

– Товарищ командир, спиртику бы по чеплашке в дорогу-то!

– Ты ишшо бабу у командира попроси!

Машарин сдерживал поводьями коня, хмурился. На первом же привале надо собрать командиров взводов и отделений, поговорить о дисциплине – революционной дисциплине, как сказал бы Горлов. Не понимают новобранцы, что нельзя зубоскальничать с командиром, или нарочно хотят установить панибратские отношения?

«Комиссара бы надо толкового, – подумал Машарин, вспомнив своего бывшего комиссара, токаря с их же завода, убитого в подмосковной деревушке. – Такого больше не будет. Ульянникова надо взять. Молодой, но толковый. Так и сделаем».

Но Ульянников был в Приленске, который предстояло брать с боя, потому как гарнизон недавно обновился и агитаторов завести там не успели.

От села до села отряд продвигался все быстрее: саней становилось больше, увеличивалось количество верховых, торопились. На Толкачевском хуторе Машарин распорядился сделать большой привал: покормить лошадей, дать отдых людям. Отсюда до Приленска рукой подать. Хутор маленький, домов в пятнадцать, не смог сразу вместить и обогреть весь отряд, а костры разводить Машарин запретил – ночь, огонь далеко видно.

Партизаны забились в избы и бани, начадили казенной махрой и едким самосадом – не продохнуть. Лампадки перед образами гасли от многолюдного дыхания, пота и дыма. Хозяйки пытались зажигать их, но они снова гасли. «Антихристы, антихристы они и есть, – ворчали старухи, – лампадка при них и та гореть не хочет.