Поле сражения

Врач за больного месяцами бьётся со смертью, и чем безнадежней больной, тем больше прилагает он сил и стараний. А мы с тобой легко планируем, что положим под Приленском около ста человек. Сто неповторимых миров.

– Завёл шарманку! Иди в толстовцы или в штундисты. Какого хрена попёрся в борьбу?

– Чтобы тебе, Николай Степанович, размахнуться было труднее, – улыбнулся Машарин, – ты же всегда так думаешь?

– Не всегда. Было время – думал. Расчетливый ты, Машарин, только злости в тебе нет на мировую буржуазию, а без злости в нашем деле никак нельзя. Злость человека в кулак собирает, не дает ему раскиснуть, удаль от злости появляется, и тогда – море по колено! А в тебе и удали нет. Посмотришь, с виду мужик как мужик, а на деле – тёплое масло. Не лупил тебя в детстве мастер штангенциркулем по башке, не голодал ты, не гнул спину по двенадцати часов на дядю – вот и добренький, жалеешь всех. А я не жалею. Себя не жалею и других не жаль. Погиб – слава тебе, а выжил – честь! Я на жизнь особо не рассчитываю, найдёт где-нибудь меня пуля, но пока живу, пощады от меня не жди. Я знаю, за что погибну. Вон их, – он показал на кучку ребятишек, выползших с санками на бугорок, – их мытарить уже не будут. Учись, работай, живи – и никто тебе не хозяин. Не ударит, не крикнет. Матери не надо в прислуги наниматься, и сестре в проститутки идти незачем. Им злость, которая меня по свету гоняет, уже не нужна будет. А мне она – во как – нужна!

– Любишь ты её в себе, пестуешь.

– Люблю, – согласился Горлов, – и тебе советую.

– Нет, Николай Степанович, я убежден, что доброе дело надо делать с добром в душе, а не со злостью. Со зла добра не сделаешь, а если и получится что-нибудь, так оно хуже зла обернётся.

Они подошли к управе, постучали ногами на крыльце, стряхивая с валенок снег, и Горлов рванул на себя закуржавелую в пазах дверь. В управе было чисто прибрано, топились печки, хотя командирам с морозу показалось, что и так тепло. Женщина лет пятидесяти кисло улыбнулась вошедшим, сказала: «Убираюсь вот», – и потупила цвета подсиненной воды глаза, покраснев так, будто её кипятком ошпарили.

– Ты чего, мать, кланяешься нам, как господам каким? – весело спросил Горлов. – Делай своё дело, а мы присядем вот тут и помаракуем немного.

– Я спросить хотела, платить-то мне будут али как?

– Платить? Вот это не знаю, мать. Насчёт платы ничего не знаю. Как уж местная власть решит.

– Так нету власти, – заметила женщина, – разогнали вы власть-ту. А платили они мне три рубли.

– Власть будет, – успокоил её Горлов, – советская власть, мамаша! Она в обиду трудового человека не даст.

– Тогды, значится, с Маркелом Семёновичем потолковать надо.

– Почему с Маркелом?

– Так он за Советы раньше был. Сурьёзный мужик. На фронте ему руку отбило. А моего совсем убили.