Спорим, будешь моей

– Да что там… Я ведь чувствовала, Артем… Просто не понимала, почему… Почему ощущаю так странно… – тяжело сглатываю, но поселившийся в груди ком такой огромный, не протолкнуть его уже никогда. – Под воздействием этих веществ все и случилось… Я…

– Нет, – с рыком и стоном это выталкивает.

В темных омутах глаз такая сильная боль разливается, что я на мгновение забываю о своей собственной. Тону в его шторме. Захлебываюсь и иду ко дну.

Усиленно моргает, учащенно дышит, жестко шмыгает носом, резко мотает головой и все равно несколько капель выскальзывают из уголков глаз.

– Нет. Не поэтому все случилось, – слышу муку даже в его голосе. Как же его разрывает! Наплевав на все, хочется остановить. Перекрыть источник… А источник ведь я… Умереть бы, только бы ему стало легче. – Не поэтому, слышишь?! – кричит, выплескивая больше, чем мы оба можем выдержать. Последние жилы, которые тянули жизнь во всем организме, обрываются. Трещат в воздухе его голосом. Он по силе, как гром, дождь и ветер. Так много в нем! Так много… Ранит смертельно. – Не поэтому, блядь! Не поэтому!!! Твою мать… Твою мать… Сука… Ли-и-иза!!!

Если и был шанс у меня еще выжить, то с этим криком он исчезает. Рвется мое сердце. Разлетается на частички, словно битое стекло. Этими же осколками поражает каждый сантиметр плоти.

– Молодой человек… – смеет вмешаться Павел.

Я его понимаю. Он не знает Артема, видит весь этот ужас, слышит маты и пытается защитить меня. Но Чарушина ведь шатает, как маятник. Едва тот прикасается, грубо дергает плечом. А затем… Стремительно перемещается и, отпихнув меня в сторону, с размаху впечатывает Задорожному в лицо кулак. Будь кто-то поменьше, опрокинул бы на землю. Павел под мамин пронзительный писк лишь оступается. Когда Артем пробивает второй раз, защищается. Однако не пытается причинить вред в ответ.

Чарушин же будто озверел, наступает и наступает... И каким бы крепким мужчиной ни был Задорожный, некоторые удары озлобленного, отчаянного, смертельно-раненного мальчишки достигают цели. Его не под силу остановить: ни мне, ни маме, ни выбежавшему из дома отцу.

Пока Павел не падает, наконец… Тогда Артем испускает какой-то особенно хриплый и шумный выдох. Грубо сплевывает себе под ноги. Поворачиваясь ко мне, замирает неподвижно. Ходит яростно лишь его грудь, так свирепо и часто он циркулирует воздух. Смотрит исключительно на меня, игнорируя сбежавшуюся толпу. Чувствую это до того, как отразить внимание. Невольно подвисаю на том, как из его разбитых рук стекает кровь. Зрелище потрясает не меньше самой драки. Выказываю это дрожью, не могу подавить.

– Господи, Господи… Павлушенька… Какое бессердечное злодеяние! Боже мой, Боже мой… Какой варвар! – мамины причитания мимо меня проходят.