Царский сплетник

Дверь тюрьмы с треском распахнулась, и оттуда вылетел абсолютно голый монах с всклокоченными волосами, прикрывая интимные места мисками с пробитым днищем.

— Это ест бандит! Это ест савсэм не понимайт слово божие! Толко костер! Костер святая инквизиция спасать их душа!

Куда девался его чистейший русский язык? Святой отец был явно в шоке и от пережитого ужаса безбожно коверкал слова. Следом за монахом выскочили стрельцы Федота, захлопнули створки дверей и подперли их бердышами."

"— В чем дело? — нахмурился Гордон.

— Заключенные взбунтовались! — крикнул один из покинувших тюрьму стрельцов, наваливаясь на загудевшую от ударов изнутри дверь.

Мгновенно сориентировавшись в обстановке, Федот немедленно отправил им на помощь еще пятерых своих подопечных, а одного стрельца послал за подмогой в стрелецкий приказ.

— Из-за чего взбунтовались? — сердито спросил царь.

— Да мы сами толком не знаем, царь-батюшка, — честно признался стрелец. Убедившись, что его товарищи надежно заблокировали дверь, он поспешил к Гордону. — Мы его в первую камеру запустили, и он начал там к заключенным приставать. Предлагал купить у него какие-то бумажки, утверждая, что они им все грехи отпустят. Зэки поначалу просто ржали, а потом бумажки у него купили, и тут началось такое! Короче, пока мы этого торгаша отбивали, они успели все камеры открыть, охрану повязать и теперь вот наружу ломятся.

— Что за бумажки? — требовательно спросила Василиса.

— Вот, я тут с собой парочку успел прихватить. — Стрелец вытащил из кармана смятые бумаги и с поклоном передал их царице.

— «Индульгенция», — медленно прочитала Василиса, — «отпущение грехов прежних…» — посмотрела на вторую бумагу, — «отпущение грехов будущих…» Да тут у них целый прейскурант — цена на каждый грех!

— И с этим они пришли на Святую Русь? — ужаснулся Гордон. — На что они рассчитывали?

— На твою жадность, — сердито прошипела Василиса.

— А позволь теперь, государь, показать силу нашей исконно русской, православной церкви, — плотоядно облизнулся патриарх, злобно косясь на оппонентов, срочно сооружавших из обрывков своих ряс набедренную повязку пострадавшему собрату во Христе.

— Церковь православная, — поспешил выступить вперед Виталик, — сильна духом своим. Дозвольте мне умиротворить бунтующую чернь словом божьим.

— А не боишься, что тебя опустят так же, как и этого долгополого? — хмуро спросил Гордон.

— Кто посмеет на Руси поднять руку на человека божьего? — пропел Виталик елейным голоском.

— Да те же зэки! Вот же ведь, — кивнул на пострадавшего монаха Гордон, — уже посмели.

— Я говорю о людях божьих, а не об извергах в сутанах, торгующих отпущением грехов и отправляющих невинных людей на костер.