Девятный Спас

Память у князь-кесаря была обученная, услужливая: что не надо, выкидывала; что запонадобится — выуживала обратно.

— У запорожских товарищей прошлого нет. Забываем. — Светлые брови асаула сторожко содвинулись. — На том крест целуем, когда даём сечевую клятву.

«Ну, подвесить тебя, да веничком горящим по рёбрам пройтись, вспомнишь, — подумал Ромодановский. — Ладно, пока не велено». Он уже решил, что оставит Микитенку под рукой. Если что — никогда будет не поздно в стружку взять.

Раз так, следовало явить рабу Божьему милостивый лик, что князь и сделал. Убрал со лба руки, чтоб было видно глубокие морщины, бороздившие государственное чело.

— Российской отчизне послужить желаешь? — спросил звучным голосом, как следовало при разговоре с петушками.

Тот, конечно, плечи расправил, руку положил на рукоять сабли.

— Только ей и служу!

Кликнул Фёдор Юрьевич секретаря.

— Пиши. Запорожскому асаулу Микитенке (имя-отечество он тебе сам скажет) дать чин армейского прапорщика по ведомству Преображенского приказа. Жалованье согласно артикулу. У кого тебе, прапорщик, под началом состоять, после скажу. Ты же чуб свой состриги и бороду сбрей. Офицеру армии такое волосатие не положено. Донос твой разберу со всем дотошием.

Брови запорожца сдвинулись ещё ближе.

— Что засупился? — удивился Ромодановский.

— Я не с доносом приехал. Доносчик втихую нашёптывает, я этак не умею… И ещё скажу твоей княжеской светлости: оседлец состригу, не жалко, а бороду брить не стану.

У подьячего от ужаса из руки выпало перо. Никогда и никто при нём так не говаривал с Самим. Но то ли князь-батюшка после обеда пребывал в редком благодушии, то ли (что вернее) дерзкий казачок был ему зачем-то надобен, а только не огневался Фёдор Юрьевич на супротивство — рассмеялся.

— Не хочешь — не брей. Но тогда по государеву указу плати бородную пошлину. Служилому человеку пятьдесят рублей в год.

Деньги для младшего офицера огромные, в половину годового жалованья. На памяти князь-кесаря дурней платить бородную пошлину пока не находилось. Разве что купцы-богатеи (с них казна взыскивала по сотне, а можно бы и больше). Асаул моргнул, но сказал твёрдо:

— Сыщу деньги. Заплачу. Витязю без бороды зазорно.

«Витязю»? Ишь ты! Ромодановский аж крякнул. Оказывается, могли ещё человеки удивлять старого душеведца.

— Погоди-ка, погоди, — вдруг спохватился он, припомнив сказанное допрежь того. — Как это — «не умею втихую»? Ты что, из Сечи на Москву явно ускакал? Не может того быть!

— Конечно, явно. Я им сказал, что не допущу измены православному отечеству. А коли станут на своём стоять — извещу государевых людей. Хотели они меня саблями рубить, да я отбился. — Удивительный асаул показал пальцем на рубцы.