SPA-чистилище

Аллочка, кажется, листья сгребала, а потом их жгла; я у себя на огороде возилась…

– А в среду, до исчезновения Аллы Михайловны, что вы делали?

– Все абсолютно то же самое, ничего необычного. Дом, участок… На даче дела всегда находятся.

– Может, ей кто-то позвонил перед тем, как она ушла – и больше не вернулась?

– Не знаю. Я не слышала… Ох, Аллочка, Аллочка, – прерывисто вздохнула женщина. – Как же мне тебя не хватает!..

Прикрыла глаза рукой, зябко вздрогнула, обняла себя за плечи.

– Что-то здесь стало холодать… Пойдемте, Валерий Петрович, в дом – если вы, конечно, уже напились чаю. Только у меня, извините, не убрано. Но я ведь обещала вам показать свои картины.

Однако в отношении Любочки полковник, разумеется, сохранял полную ясность мысли. (Она, кажется, желала бы изменить ситуацию – да не было уже никаких шансов: он слишком ленив, она чересчур стара.) И потому взгляд Валерия Петровича оставался трезво-холодным.

Посему в домике художницы он приметил и бурые следы протечек на потолке, и русскую печь с наполовину обвалившейся штукатуркой, и разбросанные перед нею по полу поленья, и несвежий лифчик, забытый на спинке стула…

В доме Любы отсутствовали в отличие от пенат Аллы Михайловны и веранда, и современные удобства. Имелись лишь две комнатки и кухня, половину коей занимала русская печь. Зато наличествовало пристроенное помещение, весьма уродливое снаружи, однако (не мог не признать полковник) обладающее определенным шармом внутри. (Именно его глухую стену Валерий Петрович видел, проходя вдоль забора художницы.) То была мастерская: огромная комната с высоченным потолком и двусветными окнами, выходящими на солнечную сторону. По трем дощатым стенам мастерской тянулись полати – или, по современному говоря, лофт. Туда вела старая деревянная лестница. По периметру полатей были небрежно развешаны картины. Холсты висели и вдоль стен первого этажа. Еще больше полотен, без всяких рам, стояли на полу, прислоненные оборотной стороной к стенам. Посреди комнаты располагался мольберт, небрежно прикрытый дерюжкой. Два стола у окна оказались завалены графическими листами, карандашами, красками, эскизами.

Введя Ходасевича в мастерскую, художница продекламировала с изрядной самоиронией в голосе: «Приветствую тебя, пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья!»

– Я посмотрю картины, – попросил Валерий Петрович.

– Прошу. Только я не буду вам ничего пояснять. Терпеть ненавижу искусствоведов. «В данном периоде творчества мастера, – загнусавила она, пародируя, – отразились его душевные искания…»

Несмотря на деланую веселость, голос художницы звучал напряженно. Она волновалась, как волнуется всякий творец, когда демонстрирует свои работы новому человеку.