SPA-чистилище

После своей исповеди она выпила залпом полстакана коньяку – и сразу словно осела: начала плакать, жаловаться на судьбу, хныкать – наступило опустошение после эмоционального напряжения исповеди.

Но Любочка еще и ухитрилась стать первой Аллиной подругой – делилась с ней всем, виделась каждый день – и молчала, год за годом молчала о том, что сама стала причиной смерти ее мужа и знает, что он не исчез бесследно… Что сама похоронила его и ведает, где его могила… Что это было? Мазохизм? Род наказания, устроенного самой себе? Или, напротив, изощренная месть Алле, способ возвыситься над нею?.. Когда каждодневно можно думать: я знаю все о твоем исчезнувшем муже – ты не знаешь, а я вот знаю…

Впрочем, к расследованию, для которого Валерий Петрович был нанят, сии извивы человеческой души отношения не имели.

А сам рассказ художницы о смерти Ивана Ивановича выглядел правдой – слишком много в нем было деталей, которые не придумаешь. К примеру, глаза гостя, взбешенно округлившиеся, когда он увидел в прихожей своей любовницы кроссовки сорок восьмого размера… Значит, совсем не случаен холст, который Ходасевич увидел в Любочкиной мастерской: мертвое окровавленное лицо Ивана Ивановича… Конечно, не с натуры оно, а по памяти писалось… Зачем? Что это было?.. Наверно, некий способ самопсихотерапии, попытка художественными средствами изжить собственную внутреннюю боль…

Значит, гибель мужа Аллы пятнадцатилетней давности не имеет отношения к ее теперешнему исчезновению и смерти… Поэтому единственный вопрос, что задал полковник Любочке, относился к дням нынешним:

– Помните, вы ходили с Аллой на станцию – за день до ее смерти? Во вторник? И она на обратном пути вроде бы увидела человека, очень похожего на своего бывшего мужа? Вы сами, Люба, этого «призрака» рассмотрели?

Художница передернула плечами.

Они шли по бетонным дорожкам участка, Любочка плотно держала полковника под руку; пар от дыхания вырывался из ее рта, серебрился в лучах ночного прожектора.

После полустакана ходасевичевского коньяка Любочка снова пришла в то блаженное состояние опьянения, когда все происходящее стало ей, грубо говоря, по фигу.

– Н-ну, не в-видели мы его здесь никогда… Ну, похож чем-то на Ваньку… Да ведь В-Ваньке щас было б за семьдесят, а т-тому, в-вторничному, – л-лет с-с-орок, не больше…

Валерий Петрович галантно довел художницу до ее крыльца. Она вдруг хихикнула:

– А ведь ты, п-плъковник, – она снова перескочила на «ты», – м-можешь перед Ленкой в раскрытии одного уб-бийства отчитаться… К-кто ее отца убил, з-знаешь т-перь… На м-меня укажешь: вот она, типа, злодейка… Бабки свои отработаешь…

– Этого не будет, – твердо сказал Ходасевич. – Если вы сами захотите – признаетесь Елене и Ванечке.