Совсем недавно…

— Могли бы вы найти дом, где она жила?

— Нет, вряд ли.

— Вы говорите неправду.

Кушелев привстал, кладя растопыренную пятерню на сердце, у него даже слёзы навернулись на глаза:

— Товарищ… простите, не знаю вашего звания…

Курбатов резко оборвал его:

— Я вам не товарищ. Садитесь и говорите правду, всю правду. Когда и как вы были завербованы? Где, кто вас вербовал? Начинайте.

— Я сказал правду, — прошептал Кушелев. — Ей-богу, правду, вы просто не хотите верить мне. Я сам ошарашен. Работать два дня и…

— Значит, вы работаете только два дня?

— Да. В магазине.

— Ловко работаете, — улыбнулся Курбатов. Арестованный тоже засмеялся, мелко и дробно, и развел руками.

Курбатову вдруг стало тошно смотреть на этого человека; майор встал, прошелся по комнате и сказал:

— А почему вы уволились из ресторана «Северный»?

Курбатов увидел, что у человека, сидевшего перед ним, вздрогнули плечи и он снова начал растягивать воротник.

— Я там никогда не работал… А чёрт с ним, всё равно. Погубила она меня. Ну да, работал, и хотел жить честно.

— Аня виновата?

— Да. Будь она проклята!

Курбатов перегнулся и спросил тихо, не скрывая насмешки:

— И отравить Позднышева рыбным ядом тоже она велела?"

"У Кушелева на лице не дрогнул ни один мускул, он оцепенел, на лбу выступили капли пота. Курбатов убедился, что попал в точку.

— Так вот, оставим в стороне несуществующую Аню и начнем… Ну, хотя бы с того, как вас позвали к телефону и сказали вам… Вы помните, что вам сказали?

— Я… не могу… задыхаюсь… — прошептал Кушелев.

— Вы не задыхались, когда подсыпали Позднышеву яд. Рассказывайте, мы знаем многое, учтите это… Никодим Сергеев.

Удар был точный. Сергеев-Кушелев, оторвал верхнюю пуговицу, и она упала на ковер. Острый кадык у него ходил вверх-вниз, вверх-вниз, он всё глотал набегавшую слюну.

— Начнем сначала? Итак, как ваша фамилия?

— Сергеев.

— А настоящая?

— Это настоящая фамилия.

— Что это за адрес: Деповская, три, Константин Игнатьевич?

— Я не знаю.

— А кто такой Войшвилов, вы тоже не знаете?

У Сергеева забегали глаза, он взглянул в сторону, будто рассчитывая увидеть там Войшвилова, и, ничего не увидев в темном углу кабинета, не успокоился, — голос у него дрогнул:

— Ани не было, я всё… врал. Был Войшвилов, я жил у него три месяца… Это он подсунул мне подписать какую-то бумагу.

— Где он жил, вы тоже не помните?

— Нет… Нет, не могу вспомнить.

Он даже лоб потер, доказывая, что память у него отшибло начисто. Курбатов глянул на часы. Допрос длился уже полтора часа.

— Кого, кроме Войшвилова, вы еще знали?

— Никого, только его.

Курбатов оказал, как бы в раздумье:

— Странная у вас память, Сергеев. Я, например, знаю, что в сорок первом году линию фронта переходило пятеро, в том числе…

Курбатов не договорил нарочно.