Совсем другая любовь (СИ)

Джеймс умудрялся не издавать ни звука, и тем страшнее это выглядело.

— КРИС, дай лекарство! — хрипло попросил Валентайн. Он наконец перестал держать маску, и по его глазам было хорошо понятно, как сильно ему хочется перегрызть Майклу глотку.

— Ему нельзя больше! — с отчаянием ответил КРИС. — Дать снотворное?

— Да! — выкрикнул Майкл, сжав кулаки. — И быстрее! — он вскочил с кровати, отсчитывая секунды до появления робота с лекарством. — Черт возьми, да поторопись же ты! — рявкнул он, во все глаза глядя на скорчившегося Джеймса.

Но едва робот со ампулой наготове подлетел к Джеймсу, тот вдруг махнул рукой, резко отшвырнув его к стенке.

— Не смей, железный ублюдок! — рявкнул осипшим голосом, с трудом понимая голову. — Или коли уж сразу цианид, тебе же не привыкать нас убивать! Так давай же, сучье отродье, вперед! Хоть раз пользу принесешь!"

"— Прекрати, — Валентайн обхватил Джеймса спины, сгреб в охапку и прижался щекой к щеке. — Перестань, слышишь?

— Ты не понимаешь, — Джеймс всхлипнул и мотнул головой, едва не ударив его в челюсть.

— Но догадываюсь, — вздохнул Валентайн. — Успокойся, и я уйду. Поговорите нормально.

— Нет, — Джеймс чуть расслабился, но все еще судорожно вздрагивал. — Не уходи. Я не уверен, что не сочту тебя плодом своего воспаленного воображения, если не буду видеть.

Впервые в жизни Майклу захотелось сбежать. По-настоящему. Навсегда и как можно дальше. И никогда не вспоминать искаженное самой настоящей болью лицо Джеймса. Не вспоминать, что он только что натворил. Может стоило остаться для Джеймса бессердечным ублюдком? Таким, к какому он привык?

Но с другой стороны Майкл прекрасно знал себя: как бы ни хотелось ему исчезнуть, на самом деле он бы под дулом пистолета не сделал ни шага от Джеймса. Если тот, конечно, его сам не прогонит.

— Пожалуйста, прости, — проговорил Майкл, сев на кровать спиной к Джеймсу. — Если сможешь, прости… — повторил он, не смея обернуться.

Тут Джеймс зарычал, как раненный и дернул его за плечо, опрокидывая на кровать. Майкл не поверил сам себе, когда почувствовал, как смыкаются такие знакомые объятия. Джеймс затащил его к себе, обхватил руками и уткнулся лицом в шею.

— Я не могу, — выдохнул с надрывом. — Не могу разорваться! Я люблю вас обоих, и не могу, не хочу выбирать!

Майкл ничего не ответил — слова застревали в горле, да и слов-то толком не было. Лишь горечь, осветленная надеждой, и надежда, отравленная горечью. Действительно, как они будут жить? Они, все трое?…

Но было еще одно чувство. Ему хватило нескольких секунд, чтобы затмить иные. В объятиях Джеймса ему было так хорошо, так спокойно и в то же время волнующе, что громкий судорожный вздох сам вырвался из груди.