Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

– Кто был? – поинтересовалась Инна, завершая оформление бывшей роскошной косы, беспощадно обрезанной по осени в куцый хвост.

– Да Ибрагимов наш из пятого, представляешь? Обалдел совсем, макулатуру ему. Еще бы в пять утра вломился.

– Так отдала бы, мне тащить меньше, – сказала Инна, кивая на аккуратно увязанную с вечера пачку газет.

– Вот еще. Он, значит, рекордсмен, а ты без макулатуры явишься.

Инна пожала плечами.

– Разница-то, кто. Мы же за школу, так? Школа макулатуру получит, вот и ладно.

– И все ее принесут, только дочь завуча не удосужится.

– О-о. Это, конечно, позор на весь город. В газетах напишут.

– Кабы ты их читала еще, – заметила Галина Николаевна. – Дискотеки одни на уме… Так. Ты накрасилась, что ли?

– О господи, – сказала Инна и ушла в свою комнату.

– Не вздумай накрашенной заявиться! – крикнула Галина Николаевна вслед. – Еще и моей косметикой, да? Ее сперва заслужить надо, и не танцульками, она польская, между прочим, мне ее коллеги от всего района…

Она резко замолчала, пытаясь сообразить, откуда в ее голове взялась фраза: “Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель?” Еще там было что-то про помаду. Фраза взялась явно из юности, но ни мама, ни кто-либо еще такого не говорили, в этом Галина Николаевна была уверена.

Так и не вспомнив, она вернулась на кухню, взялась было за оладьи, но тут же отставила тазик с тестом и вышла в коридор. Так и есть: Инна уже обулась и теперь вдевалась в пальто. Глаза и губы у нее впрямь были подведены. Чуть-чуть.

– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.

– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.

– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.

Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.

7:25. Утренняя почтаПропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.

В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.

Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветовала сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.