Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Сержант достал перевязочные пакеты, ножом разрезал гимнастерку и галифе Адабаша там, где они обильно пропитались кровью. Он наложил бинты, туго перетянув ноги над пулевыми ранами. Адабаш старался не стонать, закрыл глаза, собираясь с силами, успокаивая острую, режущую боль. И понял, что идти дальше не сможет.

— Сквозные, — удовлетворенно пробормотал Орлик. — Везучий ты, капитан, через неделю танцевать сможешь…

— Если выберусь отсюда. Хватит возиться, сержант, оставляй меня здесь и уходи.

— Ты чего? — удивился Орлик.

— Карта важнее всего… Уже светает…

Небо по краям и в самом деле посветлело, стрельба почти прекратилась — так часто бывало перед рассветом.

— Нет, — после короткого раздумья ответил сержант. Он прислушивался, пытаясь понять, что за неясный шум раздается где-то там, в коттедже.

— Рассветет, и нас обнаружат мгновенно, — прохрипел капитан. — Глупо погибать вдвоем за несколько дней до победы. И карта… Ты ведь знаешь ей цену.

— Перестань, Егор. — Орлик назвал капитана по имени, что позволял себе крайне редко. Но сейчас они были одни, вокруг лежал чужой, враждебный город..

— Уходи, — потребовал капитан, — оставь мне флягу с водой, гранаты и сколько можешь — диски. Приказываю…"

"Он сказал это строго и непреклонно, и Орлик понял, что придется подчиниться. Приказ есть приказ, его выполняют любой ценой, а здесь вышел такой случай, что одна жизнь, даже очень хорошего парня из родного края, была поставлена на эту злосчастную карту против сотен смертей тоже неплохих ребят и еще против тысяч шагов по чужой земле, которые можно было бы сделать с меньшей кровью.

— Оттащи меня на всякий случай под навес, — попросил Адабаш, указав на хозяйственную постройку, темнеющую в глубине дворика. — Авось не заметят.

— Я вернусь через несколько часов с нашими ребятами, — пообещал сержант. Но попрощался он с капитаном так, как прощаются навсегда, поцеловал в лоб и вздохнул.

Шаги его в неясном полумраке стихли почти сразу же: разведчик Орлик умел появляться и исчезать бесшумно.

Какое-то время Адабаш лежал в тишине, лишь изредка нарушаемой далекой канонадой. Временами он почти терял сознание, и тогда ему казалось, что он в своей деревне, спит в августовскую ночь во дворе отцовского дома на раскладушке под яблоней, и падают с глухим стуком на землю яблоки. И почему видится ночь именно в августе? Ведь сейчас весна, апрель, до августа еще надо дожить.

…Он доживет до августа. Но перешагнуть через этот месяц в будущее ему не посчастливится. А пока Адабаш ловил каждый звук весеннего апреля — он очень не хотел умереть внезапно.

Туго перевязанные раны не кровоточили, только никак не уходила боль — тупая, ноющая, казалось, бывшая с ним уже очень давно, всегда. Рассвет наступал быстро.