Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

— Чтоб завскладом да от себя греб!… Ха! Я в армии тоже служил, знаю. В любом полку прапорщики — клан.

— Чего? — не понял Рябченко.

— Ну, кореша, друзья.

— Да, эт точно! У меня кореша и на вещевом складе, и на продовольственном. Есть с кем выпить и закусить. Ну и я их при случае выручаю. Мало ли как бывает… Слышь, Борисыч…"

"— Я, вообще-то, капитан, — вдруг строго сказал Гонтарь и протестующе сбросил руку, которую ему панибратски положил на плечо прапорщик.

У того округлились глаза.

— К-капи-тан? К-какой капитан?

— Ну, какой. По званию я капитан. Я же тебе говорю: в армии служил в середине семидесятых годов. Как офицер запаса. После института.

— А-а… — облегченно вздохнул Рябченко. — А то ты меня напугал, честное слово. Неужели, думаю… Жарко даже стало, и хмель прошел. Дай-ка я еще хлебну, капитан.

Гонтарь подал бутылку, заливисто и с удовольствием посмеялся над словами прапорщика.

— А я чувствую, — говорил тот, — смыслишь ты в наших, военных делах. Про караулы спрашиваешь, про схемы.

— Иначе нельзя, Толик. Война идет. Хотя мало кто это осознает. Война не на жизнь, а на смерть. Или мы их, или они нас. Иного не дано. А кончится вся эта заварушка, мы и посмотрим — кто был с нами, а кто — против нас. Учти, зачтется.

Рябченко протестуюше присвистнул.

— Да какая война? Газетки разве что дерутся, да эти… депутаты. По телевизору. Эти собачатся, только пух летит. Мы лежим с Валентиной на диване, глядим. Смешно. Как они друг дружку словами-то поливают. Вот, думаю, им бы по автомату, они бы и палить стали.

«Дадим со временем и по автомату, может, придет такое время», — подумал Гонтарь.

— Слышь, Борисыч, — снова стал приставать прапорщик. — А где ты служил? В какой должности?

— На Дальнем Востоке, в дисциплинарном батальоне. Я юрист по образованию, туда и попал. Меня, когда приехал в армию, в штабе округа спросили: где хотите служить? В такую-то часть не откажетесь? У нас с офицерами там очень трудно. Ну чего мне отказываться? Я согласился, интересно стало — дисбат все же. И не пожалел. Ротным себя настоящим чувствовал. Шпана передо мною на цыпочках ходила. А чуть что — хвост кто поднял или там нарушение внутреннего распорядка — в каптерку к себе, ставлю по стойке «смирно». И — по харе его, мерзавца, по харе! Перчатки у меня специальные были, с рубчиками… Лупишь его, а он молчит, собака, зверем смотрит. Еще вмажешь, чтоб начальство уважал, Советскую Армию любил… — Гонтарь засмеялся. — Помнишь, может, Высоцкого, ходила эта запись по рукам:

И думал Будкеев, мне челюсть кроша:И жить хорошо, и жизнь хороша-а!— А, песня такая! Ага, слыхал! Солдаты у нас в части на маге крутили… А ты это, Борисыч…

— Ты это, повежливей себя веди, прапорщик! — прикрикнул Гонтарь. Что за фамильярность?! Слышь! Борисыч… Не раскисай. Не на базаре.

— П-понял.