Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Я думал о Федоре Нестеренко, и сердце мое разрывалось на части, когда представлял себе глаза парня, узнавшего, кто нанес ему сокрушительный удар…

Звонок в дверь раздался вскоре после ухода Дейва и я, грешным делом, подумал, что мой англичанин что-то забыл переспросить, а мне сейчас никого, ни единой живой души не хотелось видеть…

Я открыл двери. На пороге стоял невозмутимый, улыбчивый Алекс Разумовский.

– Ты разрешишь войти?

– Входи, Алекс, если кого мне и нужно видеть, так это тебя. Рассказывай!

– Машина уже раскручена на полные обороты. Корейцы срочно вызвали представителей Интерпола, а также американцев, ну, это, видимо, по собственной союзнической инициативе. Майкл Дивер выложил нечто такое, отчего растерялись даже видавшие виды сотрудники местной уголовной полиции. Но он показал им, как я сужу, лишь верхушку айсберга. Такие ребята, как Майкл Дивер, никогда не выкладывают всего, что имеют. Он мне нравится, Олег!

– Я корю себя лишь в одном, что затянул развязку. Можно было и опоздать, ведь они были в состоянии убить Майкла, домогаясь от него информации.

– Как это нужно понимать, Алекс?

– Я видел, как вас захватили в дороге, – сказал Алекс Разумовский, чем окончательно сбил меня с толку. Наверное, мое недоумение так явственно проявилось на лице, что он поспешил расставить все по своим местам. – Я наблюдал за Котти с той первой встречи в Джимнезиуме, хотя это было нелегко – он подозрителен, как дикий зверь. Тогда, на шоссе, я ничем не мог вам помочь: они просто бы расстреляли меня, и на том бы дело кончилось…

– Да, пожалуй, ты прав, Алекс…

– Я никак не мог найти подхода к этому домишку. Пришлось кое-кому заплатить, и мне помогли, впрочем, это детали… Жаль лишь, что Олимпиада для меня кончилась, так и не начавшись…

– Сегодня утром я должен был стартовать, Олег… А доживу ли до следующих Игр, кто скажет?…

– Доживешь, еще как доживешь, Алекс, ваш вид спорта – спорт зрелых мужчин, разве не так?

– Твои слова, Олег, да богу в уши… – В голосе Алекса Разумовского прозвучала грусть. Он помрачнел, умолк, ушел в себя. Я не стал его беспокоить ненужными словами – пустышками.