Совдетство. Школьные окна

Мебель была старая, темно-вишневая, с гнутыми ножками и резными виньетками, такую называют красной. Но обивка стульев и кресел вытерлась настолько, что опасно садиться. В буфете мерцал золоченый хрусталь, но вместо люстры с потолка на витом проводе свисала одинокая лампочка в черном патроне. Радио было старое – «шляпа», у нас в общежитии такое осталось только у контуженного дяди Гриши. На стене красовались два фотопортрета в деревянных рамах: молодая женщина, похожая на актрису немого кино, и коротко стриженный военный с тремя звездами в петлицах и двумя орденами Красного Знамени на груди.

– Это мой Владимир Яковлевич. Он погиб смертью храбрых, у меня теперь и справка есть! А это я – еще до войны! – воскликнула она, показывая на даму. – Я тогда в театре служила. На первых ролях! Ой, да, денежки… Вас как зовут?

– А меня Елена Николаевна.

Она секретным движением вынула из-под скатерти тощий кошелек и узловатыми морщинистыми пальцами стала доставать монеты, тщательно ощупывая каждую и страдая от расставания с деньгами. Я удивился, руки у нее были грубые, натруженные, как у колхозницаытети Шуры, в ее избе мы снимали светелку, когда приезжали в Селищи, пока был жив Жоржик.

– Ребятки, вы тимуровцы? – с недоверием спросила она.

– Да, у нас и отряд имени Гайдара. Я председатель. А Дина староста.

– Ой, как славно! Купите, значит, мне, детки, молочка бутылочку, обязательно посмотрите на пробке число! Потом – десяток яиц, но только по 90 копеек, за рубль тридцать не берите – дороговато. И непременно проверьте на просвет. Хорошо? И хлебушка: батон за тринадцать и половинку обычного черного за восемь копеек. Дороже не надо!

Мы сбегали в гастроном на Бакунинскую, все купили (не хватило пятачка, пришлось добавить, ничего не сказав потом генеральше) и тщательно проверили продукты, как она велела. Рядом с витриной стоял круглый алюминиевый электроприбор с отверстиями, в них вставлялись яйца, затем нажималась кнопка, снизу вспыхивал яркий свет, скорлупа становилась полупрозрачной, обнаруживая несвежие затемнения. Одно яйцо оказалось тухлым, нам его заменили без звука. Ощупав покупки, старушенция пришла в восторг, напоила нас чаем, отличавшимся от пустого кипятка бледно-желтым цветом, и угостила двумя карамельками, твердыми, как кремень.

На следующий день мы рассказали про «генеральшу» Ольге Владимировне.

– Как говорите – фамилия?

Потом мы собрали совет отряда и решили: во-первых, поставить Зубрилиной на вид прогулы и грубое обращение с пожилым человеком, во-вторых, взять шефство над старушкой, которую между собой называли Бабушкой.