Совдетство. Школьные окна

Я решил выждать, месяц не наведывался на склад Мосгорсвета, и вот нате-нуте: теперь туда не залезешь, к тому же, судя по рычанию и звону цепи, там завели еще и сторожевого пса, а это уже серьезно: Пархай раздразнил прохожую собаку, был покусан и получил пятьдесят уколов в живот от бешенства. Может, и к лучшему, что теперь туда не залезть, а то еще поймают, привлекут за вредительство, тогда прощай комсомол! Да и Лиду пропесочат в райкоме за то, что вырастила дрянного сына. Образцовым ребенком быть приятно, но скучно.

С легким сердцем я направился по Центросоюзному переулку домой, мечтая, как посижу в одиночестве и, может быть, взобью себе гоголь-моголь. Брат на пятидневке, родители после работы уехали проведать в больнице бабушку Аню, у нее что-то с легкими, а положили ее у черта на рогах – в Лефортово. Меня однажды в детстве туда возили, чтобы показать роддом, где я появился на свет. Больница выходит окнами на красивые, с башенками, кирпичные ворота Немецкого кладбища, где похоронены близкие Елизаветы Михайловны, да и сама она теперь тоже там лежит. Башашкин предложил проведать их родовую могилу и там помянуть усопших. Мы двинулись по бесконечной аллее, от нее, как от Бакунинской улицы, ответвлялись переулки, только по сторонам теснились не здания, а надгробия, жилища мертвых. Среди памятников было немало старинных, с потускневшими иностранными надписями, в основном немецкими, где часто повторялось слово «Gott» – бог…

– Mein Gott! – восклицала Нонна Вильгельмовна, увидев на пороге класса прогульщика Ванзевея. – Кто к нам пришел! Bitte herein!

Но прочесть на черных плитах я почти ничего не мог, так как готический шрифт в школе не проходят. Мы шли, задерживаясь у склепов, это такие красивые домики для мертвых, там внутри скрыты гробы, но они не зарыты в землю, как обычно, а опущены в подвал, куда просто так не зайдешь. По пути попадались красивые изваяния из белого мрамора, в основном скорбящие ангелы. В одном месте мы задержались, любуясь удивительным памятником: между колоннами перед высокой закрытой дверью стоит бронзовая женщина и держит в руках розу, как бы прощаясь со всеми и собираясь уйти…

– Сколько же деньжищ это стоило! – воскликнула бережливая тетя Валя.

– С жиру бесились, – пробурчал Тимофеич.

– При чем тут деньги! – вздохнула мечтательная Лида. – Это же так красиво!

– Не ссорьтесь! – призвал дядя Юра. – Посмотрите год – 1916-й. В революцию все отобрали бы. А так хоть память осталась.

Но родовую могилу Батуриных мы так и не нашли, потому что дядя Юра и отец, устав скитаться по кладбищу, постелили газетку на цоколе одного из склепов, разложили закуску и раздавили четвертинку. Сестры Бурминовы, осуждая мужей, тоже выпили по чуть-чуть, чтобы им поменьше досталось.