Чёрная сова

— И всё? — непроизвольно вырвалось у Терехова.

— Да, пока всё.

Чтобы загладить этот неуместный возглас и скрыть разочарование, Терехов снял бушлат, протиснулся к мерцающей печке и заговорил отрывисто:

— Кстати, видел твои картины. В папке нашёл. Я не большой специалист в живописи. Но там какие-то странные животные, существа...

— Это наброски! — ревниво перебила она.

— А почему ландыши не белые — разноцветные?

— Я так вижу, — был вполне ожидаемый ответ художника.

— Ну да, понимаю... Свобода творчества!

Чувствовалось, что Ланда была не намерена обсуждать сейчас свои творческие взгляды, и в голосе послышался осторожный напор:

— Ты готов посмотреть мои полотна?

Он пожал плечами.

— Давно не бывал на выставках...

Отказывать было неуместно, да и невозможно, особенно после того, как она снизошла и явилась сама, вероятно, наказав своего слугу Мундусова. Однако и лететь к ней во всю прыть на ночь глядя, дабы взглянуть на её картины, тоже было нельзя. Терехов и в самом деле мало что понимал в живописи, тем паче в такой, наброски и акварели которой видел. Было время, когда курсантов развивали духовно, возили по галереям и выставкам, но на том всё художественное развитие и закончилось.

Но Ланда откладывать открытие своего вернисажа не собиралась.

— В таком случае поедешь со мной, — заявила она и встала. — Ты сказал своё слово."

"Он давно не пел, но слух по-прежнему оставался музыкальным и воспринимал малейшие интонации. Голос её не соответствовал внешнему виду воинственной всадницы и ночной хищной птицы, но в его нежности Терехов услышал или угадал скрытую зовущую и зловещую силу. В любой момент она могла добавить в свою интонацию самые разные краски и оттенки — от чарующей мелодики до гневного, властного звона, однако всё это будет пропитано тайным ядовитым соком, как майский ландыш. Таким голосом можно усмирять бунты и поднимать восстания, поскольку в обоих случаях требуется лекарственный яд. На сцене она была способна взорвать пространство зала или наполнить его благостным умилением.

Терехов сделал вид, что ничего этого не услышал.

— Давай подождём до утра, — предложил он. — Я расседлаю коней. Посидим, поговорим. Я не знаю, кто ты. У тебя много имён и лиц...

— Знаешь! — отрезала Ланда.

— О тебе тут такая слава! Например, хотел спросить, зачем ты разбила зеркало?

— Чтобы в него не смотрелась другая женщина, — отчеканила она.

— Я подумал, чтоб мы тут не наделали глупостей...

Её всё-таки интересовало, что он подумал, в голосе послышался личностный ревнивый мотивчик, как в суждении о картинах, однако она погасила его и отвергла все намёки:

— Это зеркало должно помнить лишь моё отражение! И не обольщайся — твои связи с женщинами меня не интересуют. Мне всё равно.