Соотношение сил

Ося переправил ее с ребенком в Британию, потом они уехали в Америку. Без падре спасти эти две жизни было бы невозможно, так же как и жизнь Габи. Ося не знал, сколько всего спасенных на счету старого епископа, да и сам падре вряд ли мог назвать точную цифру.

Информацию в Москву он передавал из личной симпатии к Осе и к доктору Штерну. Единственной точкой опоры епископ считал добрую волю и здравый смысл каждого отдельного человека, независимо от вероисповедания и национальности. Официальным правительственным структурам не доверял, политиков называл «закваской фарисейской». Атмосфера итальянского посольства угнетала его. Он признался Осе:

– Честно говоря, я рад, что больше не надо летать в Москву. Тяжело принимать исповеди и отпускать грехи чиновникам, которые лгут словом и делом, служат дьяволу и продолжают считать себя христианами. Конечно, папский секретариат не лучше. Та же «закваска фарисейская», лгуны, лицемеры, только вместо пиджаков сутаны. Но тут хотя бы появилась возможность заняться полезным делом.

Падре Антонио пытался наладить тайный канал переправки евреев из оккупированной Польши в нейтральные страны. Польским подпольщикам иногда удавалось вывести небольшие группы детей из гетто, приходилось их прятать в деревнях. Семьи, принимавшие их, рисковали жизнью собственных детей.

Он говорил об этом скупо и дал понять, что не очень верит в успех своей затеи.

Им принесли одну здоровенную пиццу «Кватро фромажо» на двоих. Падре пил воду, Ося – «Кьянти». Когда поели, старик спросил вполголоса:

– Джованни, я сильно подвел вас с Москвой?

– Ну, что же делать, все когда-нибудь заканчивается.

– Там сейчас служит падре Бенито, к сожалению, он не тот человек, к которому можно обратиться. Да, кстати, вам удалось передать ответ доктору Штерну?

Ося молча помотал головой. Падре глотнул воды, придвинулся на стуле поближе и зашептал:

– Джованни, в прошлую нашу встречу мне было неловко признаться вам, но теперь придется. – Пальцы его перебирали четки, от сутаны пахло ладаном и утюгом. – Москва не соблюдает дипломатическую неприкосновенность, на таможне обыскивают. Я не рискнул оставить записку в конфетной коробке, это могло привлечь внимание. Сунул ее в папку к своим бумагам. Потом, в самолете, прежде чем спрятать назад в коробку, не удержался и прочитал.

– Падре, вы поступили абсолютно разумно, в коробке ее, конечно, нашли бы.

Старик ничего не ответил, низко опустил голову, продолжал перебирать четки, губы едва заметно шевелились.

Принесли кофе. Осе хотелось курить, вокруг дымили, но зажечь сигарету рядом с епископом, тем более когда он молится, было неловко.

– Да уж ладно, Джованни, закуривайте, – проворчал падре, не поднимая головы.

– Спасибо. – Ося чиркнул спичкой.