Солнце и луна

Правда, король никому не дает аудиенцию сразу по приезде… если он вообще в Руане! Генриху Плантагенету не сидится подолгу на одном месте. Возможно, придется гоняться за ним по всей Европе.

Но даже если удастся уложиться в девять дней, к моменту его возвращения Филиппа наверняка уже будет любовницей Олдоса Юинга.

– Миледи… – горничная заколебалась, – вы хорошо подумали?

Филиппа позволила надеть на себя атласную сорочку, размышляя о том, что ничего и никогда ей не хотелось меньше, чем разодетой и умащенной благовониями красться ночью в спальню Олдоса Юинга.

– Да, – тем не менее, ответила она.

Эдме оправила глубокий вырез, покачала головой и нахмурилась. Должно быть, в ее глазах одеяние было непристойным. Оно было скроено с одной-единственной целью – подогреть в мужчине вожделение: грудь только что не вываливалась от малейшего движения, высокие разрезы по бокам обнажали бедра. Неудивительно, что простая крестьянская девушка (к тому же, судя по крестику на груди, весьма благочестивого склада) не одобряла подобный наряд. Оставалось загадкой, как она оказалась среди видавшей виды прислуги, привезенной леди Клер из Пуатье. Крупная, ширококостная, с соломенными волосами и россыпью веснушек, Эдме больше походила на фермершу, чем на горничную, и была полной противоположностью Филиппе. Однако именно с ней и только с ней было легко и просто.

Кроме итальянского метафизика, в замке было полно других гостей. Это общество состояло из французских дворян, один за другим прибывавших в Холторп из Пуатье. Несмотря на свое свободомыслие, Филиппа едва могла выносить их откровенную развращенность. Сразу выделив среди слуг простодушную Эдме, она выпросила ее в качестве горничной, хотя и вынуждена была за недостатком прислуги делить ее с Клер и некой Маргерит де Роше.

И вот это родство душ было под угрозой. Целую неделю Филиппа водила Олдоса за нос, отговариваясь ежемесячным женским недомоганием. Теперь у нее не было выбора, кроме как принять его любовные авансы. В глазах Эдме это было ни много, ни мало как грехопадение.

– Простите мою смелость, миледи… ваш муж, сэр Хью… он знает? – ворчливо спросила горничная.

Это был правдивый ответ, но дался он Филиппе не без труда.

Затягивая на ней шнуровку сорочки (отчего груди приподнялись еще выше), Эдме неодобрительно фыркнула.

– Вот уж никогда не понимала людей высокородных! Разве не сказано, что прелюбодеяние – смертный грех? Неужто вы не боитесь адского пламени?

– Ну… как тебе сказать…

Филиппа взглянула на стену, за которой находилась спальня Олдоса. Свободных смежных комнат не оказалось, и Клер не выразила никакого желания переселять своих гостей в угоду брату, которого едва терпела.