Солнце и луна

Нашему ведомству случается обращаться к людям, которым нравится убивать. За деньги они охотно прирежут собственную бабушку. Поверьте, их меньше всего занимает, кто чей подданный.

Теперь Филиппа выглядела совсем юной и насмерть перепуганной. Все лучшее в натуре Хью толкало привлечь ее к себе и заверить, что ничего подобного у лорда Ричарда и в мыслях нет (чего он не знал наверняка), но долг повелевал невозмутимо смотреть, как она ломает руки. Приказ был ясен: во вторник утром явиться в Вестминстер с Филиппой де Пари. Окажись она более сговорчивой, до угроз бы вообще не дошло.

Так он говорил себе, стараясь подавить неуместное сочувствие.

– Мы перехватываем и ваши письма к дяде. Из них известно, что вы симпатизируете не королеве, а королю. В одном из последних вы писали, что за семь лет, проведенных в Оксфорде, стали больше англичанкой в душе, чем француженкой. Вы честно старались отговорить своего дядю от участия в заговоре, но он и теперь упорствует в своих заблуждениях. Вы под стать друг другу – оба упрямцы.

– Он добрый человек, – сказала Филиппа, обращая к Хью полные слез глаза. – Когда-то он взял нас с сестрой под свою опеку. Нам тогда было по четыре года, и до того дня он нас ни разу в жизни не видел…

– Миледи, – начал Хью, отстраняясь от двери и делая шаг к ней.

Вместо того чтобы отпрянуть, как он ожидал, она положила руку ему на грудь. Это было легкое, почти неосязаемое прикосновение, но он ощутил его всем существом, словно своей маленькой рукой девушка сжала его сердце.

– Он взял нас к себе и воспитал, – говорила Филиппа. – Я долгие годы думала, что из добрых чувств к нашему отцу, но перед отъездом в Оксфорд узнала правду.

– Миледи… – снова повторил Хью, накрывая ее руку своей.

– Оказывается, поначалу он не хотел брать на себя такую обузу и предложил отцу отправить нас в монастырскую школу, но когда увидел, как мы плачем в объятиях друг друга, в нем все перевернулось. Он сказал, что в тот же миг полюбил нас, как родных. И в самом деле, он относился к нам не как опекун, а как отец – насколько умел. Он никогда и ни в чем не стеснял нас.

– Миледи! Выслушайте меня!

– Дядюшка может ошибаться насчет короля Генриха, – продолжала Филиппа упрямо, – но только потому, что предан Людовику. Поверьте, хоть он и упрям, сердце у него доброе и открытое. Убив его, вы убьете меня!

Глаза ее увлажнились, и частые слезы покатились по матово-бледным щекам. При этом взгляд ее оставался прикованным к лицу Хью, отчего тому вдруг перестало хватать воздуха.

– Никто не собирается причинять вред вашему дяде!

Он осторожно отер мокрые щеки девушки. Они были теплыми и удивительно нежными, а слезы – горячими. Он с удивлением услышал собственный голос:

– Зачем нам это? Он всего лишь скромный служитель Божий, а не заговорщик.