Солнце и луна

Не ты ли сочла страхи Орландо беспочвенными?

– Да, но Олдос и Клер…

– Это шуты гороховые. Куда им покушаться на чужую жизнь!

Филиппа сделала шаг к нему, протянув руку. Хью увернулся от прикосновения и принялся собирать свои пожитки.

– Ну а если что пойдет не так, проси помощи у Рауля. Он человек надежный и честный.

– Оставшись, я только все испорчу. Мы и без того застряли здесь чересчур надолго.

– Но я люблю тебя, Хью, – прошептала Филиппа. – Я не могу лечь с ним в постель.

– Ты только что сказала, что можешь.

У двери Хью обернулся. Филиппа стояла посреди комнаты в одной сорочке, какая-то удивительно маленькая и беззащитная. Глаза ее были влажными. Он вышел, не дожидаясь ее слез.

Олдос Юинг одевался к ужину. Это означало для него сменить сутану из блестящего флорентийского шелка, которую он носил днем, на вечернюю – из шерсти тонкорунных сицилийских овец.

В дверь постучали. Появилась ширококостная, крепко сбитая крестьянка, которую Клер привезла в качестве горничной из самого Пуатье.

– В чем дело? – осведомился Олдос, поправляя густые темные волосы – предмет его тайной гордости.

– Хозяйка просит вас к себе.

– Только что. Приказала подать вина и своего сокола. И еще вас, мастер Олдос.

Накануне утром Клер простилась с ним на несколько дней, повторив, что едет навестить «давнего и дорогого друга». Олдос никак не ожидал, что его роль хозяина Холторпа окажется столь кратковременной. «Интересно, – подумал он, – Клер уже в курсе последних здешних событий?»

Он отвернулся от зеркала и оглядел горничную сестры с большим вниманием, чем обычно. Казалось странным, что он до сих пор не задрал ей юбку. После встреч с Маргерит, которой было наплевать на его нужды и потребности и которая, насытившись, просто уходила, едва потрудившись развязать свою жертву, он обычно набрасывался на первую же служанку.

Вспомнив о Маргерит, Олдос поежился и не без труда отогнал образ распухшего, с трупными пятнами лица Истажио. На месте итальянца мог быть он сам!

– Эдме, мастер Олдос.

Он с вожделением оглядел пышную грудь и крутые бедра служанки, подумав, что не прочь посмотреть, как она выглядит без своих тряпок. Ладони у нее были широкие и пальцы, должно быть, ловкие. К несчастью, к этому прилагались широкие плечи, квадратная челюсть, а главное, проницательный и недоверчивый, как у крысы, взгляд. «Зато, какие здоровенные сиськи!» – подумал Олдос.

Он уже открыл, было, рот, чтобы приказать служанке обнажить свои пышные телеса, но вспомнил про Филиппу. В последнее время его страсть к ней перешла в манию. Виной тому были ее недоступность и горькие воспоминания. В Париже она, конечно, намеренно распалила его, заставила ползать на коленях, чтобы потом оттолкнуть.