Дом Солнц

Когда пузырь приближается к нормальному времени, прослойка между ним и внешним пространством-временем должна сжаться. Почти всегда именно так и происходит. Но изредка, особенно в старых и некачественных стазокамерах, «белок» ведет себя совершенно иначе — клеем пристает к содержимому пузыря. Тут же случается авария: пузырь рвется и выталкивает содержимое наружу, прижимая его к плотной мембране. Мы называем это лущением.

Так вышло и с Вилохвостом. На постамент посыпались части его тела вперемешку с обломками кресла. Волчник нагнулась и выудила из жуткой массы кусок лица. Больше всего он напоминал глиняный оттиск театральной маски, воплощающей страх, оттиск, который держали в печи, пока он не стал глянцевым.

— Ты поспешила, — посетовал Горчица, поднявшись со своего места. — Вилохвост мог рассказать нам больше.

Волчник ничуть не смутилась:

— Вилохвост рассказал все, что собирался. Вывод из стазиса он считал пустой угрозой. Единственным вариантом было рискнуть, что я и сделала.

— Мы потеряли пленного.

— У нас еще трое. Теперь можно показывать им пустую стазокамеру. Пусть видят, я не шутки шучу. — Она подняла кусок лица, словно победительница приз. — И на это пусть смотрят — наверняка узнают приятеля.

Волчник распинала останки Вилохвоста, чтобы не мешались под ногами, и шагнула ко второй камере. Вот ее рука легла на рычаг, чтобы снизить кратность сжатия времени до диапазона, в котором действует синхросок.

В один прекрасный день роботы-няньки посадили мальчишку на корабль, и больше в человеческой ипостаси я его не видела. Тогда я об этом не подозревала — я думала лишь о Палатиале и об очередном раунде длинной игры. То была моя последняя встреча с графом Мордексом.

Мне исполнилось тридцать пять, но это по обычному исчислению. По всем объективным параметрам я оставалась девчонкой лет одиннадцати-двенадцати. Развитой не по годам, со взрослым багажом воспоминаний (пусть даже однообразных), но все равно девчонкой. Через три с половиной десятилетия после моего рождения опекуны и наставники решили, что я могу развиваться естественным образом. Меня вызвали в кабинет мадам Кляйнфельтер и попросили закатать рукав. Чуть ниже локтевого сгиба прощупывалась маленькая припухлость. Мадам Кляйнфельтер приложила к ней тупой стилус, мне стало щекотно — и все. Припухлость исчезла — биоаппарат, который удерживал меня в заданном возрасте, извлекли из моего организма.

Никаких перемен я, разумеется, не почувствовала, но часы, стоявшие годами, снова пошли.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Когда ты родилась, мы не планировали долго держать тебя в таком состоянии, — начала мадам Кляйнфельтер. — Мы думали о небольшой приостановке — сейчас на Золотом Часе это обычная практика.