Темное солнце

Краем глаза она увидела лошадиные копыта, множество копыт, и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову — и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.

Глава двадцать первая,

содержащая весьма занимательное рассуждение о веревках

Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее — вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.

— А, — только и сказал крестоносец. — Рыжий мальчик!

— Это я его нашел, — бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.

— Очень хорошо, Рупрехт, — одобрил Боэмунд фон Мейссен. — Помнишь меня? — обратился он к Мадленке.

Она хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», и это, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Под беспощадным взглядом этих глаз, сделавшихся почти изумрудными, Мадленка чувствовала себя невыносимо беззащитной. Разом вспомнились ей и ее неуместно запанибратское, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в помощи ему. Мадленка убеждала себя в том, что она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.

— Ик, — выдавила из себя Мадленка. — Ик, ик, ик!

— Что с ним делать, ваша милость? — осведомился кнехт Рупрехт.

— Повесить, — коротко сказал Боэмунд. Нет слов, синеглазый оказался закоренелым негодяем, то есть именно тем, кем он, судя по рассказам, и должен был быть. Мадленка в ужасе затрясла головой, желая доказать, что ее нельзя вешать, потому что она, во-первых, все-таки помогла крестоносцу, а во-вторых, без нее бы его друг и товарищ по оружию наверняка сидел бы в темнице до второго пришествия; но Боэмунд не обратил на ее отчаянные жесты никакого внимания.

— А может, просто перерезать ему горло? — предложил Рупрехт, видимо, отличавшийся от природы особой сердобольностью.

— Нет уж, — глумливо сказал Боэмунд, — я дал этому юноше рыцарское слово повесить его, если он мне попадется, и от клятвы своей отступать не намерен… Веревку сюда.

Мадленка только икнула и в страхе вытаращила глаза. Второй оруженосец, повинуясь приказу господина, уже доставал веревку. Она была белая и длиннющая, и при желании — так показалось Мадленке — на ней можно было перевешать весь Краков.